Читаем Иуда Искариот онлайн бесплатно
Его разбудил тот же сон. Сон из далекого детства. Он много раз думал, что ничего не было, и эта холодная январская ночь далекого 43-го года ему только приснилась. Когда он, восьмилетний мальчик Ванятка Захаров, увидел, как к дому соседки тетки Даши Анисимовой прошли три черные тени в длинных солдатских шинелях. Нет! Не в коротких немецких, которые он видел каждый день, а в длинных красноармейских с большими винтовками за плечами. Прибежав домой, Ваня сразу рассказал увиденное своим домашним: матери и тетке Наташе – сестре отца Ванятки, Егора Захарова, умершего за два года до начала войны от непонятной болезни, которую в их деревне звали «черная сибирка».
Еще утром отец был большой и сильный. Он запрягал лошадь, собирался на колхозное поле пахать, только пожаловался матери на боль в правом боку. Мать, всегда недовольная и придирчивая, стала как всегда ворчать, что их десятины земли еще не паханы и отцу, весь день работавшему на колхозном поле, до этого нет дела. А он хотел, чтобы она взяла с детьми вилы и пошла копать свою землю. Отец не ругался, молча запряг мерина Мальчика в телегу, положил тяжелую соху и взял у матери узелок с обедом: нехитрой деревенской снедью – хлебом, яйцами и пожелтевшим салом. Молоко отец не любил и всегда отдавал приготовленную матерью стеклянную бутыль младшему, Ванятке. Старшие братья, Василий и Петр, уже ходили в школу и считались помощниками в доме. Отец подозвал Ванятку, отдал бутыль с молоком, потрепал по непослушным вихрам:
- Ну, зарос ты, сынок. Ладно, вечером приеду пораньше, подстригу.
Отец был скуп на ласку, но в тот раз Ванятка запомнил это на всю жизнь – он поцеловал его в макушку. Предчувствовал ли он, что не придет к родному порогу ни вечером, никогда больше? В поле ему стало плохо. Сосед Захаровых, Матвей Неплюев, рассказывал, как отец шел за сохой, упал, и лошадь потащила его за собой. Отец так и не разжал мозолистые руки, держа ручки сохи. Подскочили сельские мужики, работавшие в поле: Матвей Неплюев, Прохор Голубев, Иван Черемисин. Отец почернел, его рвало. Мужики запрягли в телегу отцовского мерина Мальчика, чтобы везти отца в районную больницу за двенадцать километров от их деревни. Отцу стало хуже: он стал хрипеть, изо рта пошла желтая пена. Его так и не довезли до больницы, по дороге отец умер.
Ванятка был так возбужден от увиденного, что рассказывал матери, не умолкая. Старшие братья, свесив головы с печи, тоже жадно слушали.
- Нет, мамашка, это не немецкие солдаты. У них длинные шинели и большие ружья за плечами, это наши к-р-а-с-н-о-а-р-м-е-й-ц-ы, - по буквам выговорил последнее слово Ванятка.
- Наши? Откуда им взяться, нашим? Они удрапали за Дон еще до снега. Оставили баб и стариков. Защитники…
Мать как всегда стала недовольно ворчать, ловко орудуя у печки рогачем: вынула чугун с душистой картошкой. Старшие братья соскочили с печи, им тоже хотелось посмотреть «наших» солдат, но мать грозно прикрикнула на них. Братья недовольно вернулись на теплую печь. Ванятка, увлеченный рассказом, даже не заметил, как тетка Наташа надела телогрейку, повязала большой «колхозный» платок и вышла из хаты.
Деревня Николаевка растянулась по обе стороны небольшой быстрой речушки Мелавка на несколько километров. Хаты Захаровых и Анисимовых были крайние от дубового леса, который все в деревне звали Потаповской рощей по имени барина, который владел этим лесом и всей деревней до революции. Был и барский дом, но его разрушили, и остались только большие камни-валуны от фундамента дома. Деревенская детвора играла на развалинах барского дома в «Чапаева». До войны жизнь была веселой. В Николаевке жило много людей; все мужики были дома и колхоз «Новый путь» гремел по всему району.
Ванятка не сразу расслышал выстрелы и лай немецких собак на улице. Братья, не слушая мать, выбежали из хаты. Возле дома Анисимовых шла бесперебойная стрельба из автоматов, им редко отвечали одиночные винтовочные выстрелы:
- Хонде Хох! Партизан, сдавайся! – кричали немецкие солдаты, наугад стреляя в сторону леса.
Мать, выбежавшая за сыновьями на улицу с кочергой в руках, больно огрела старшего Василия по спине, загнала братьев в дом.
Утром в деревне узнали, что в дом Дарьи Анисимовой пришли трое наших солдат, которые отстали от своих, скрывавшихся в лесу. Кто-то увидел их и сдал немцам. Немецкие солдаты с собаками подошли к дому Анисимовых. Наши солдаты, услышав выстрелы, выбили окно в чулане, выскочили из хаты и бросились к лесу. В перестрелке был убит один наш солдат и племянник Дарьи Анисимовой – Гришутка. Он дружил с Ваняткой Захаровым и был всего на год старше него. Гришутка пришел к тетке Даше из соседней деревне Васильевка к вечеру и остался у нее переночевать. Он спал на полатях, от стрельбы проснулся, с испуга бросился за солдатами в выбитое чуланное окно, но в десяти метрах от леса его догнала немецкая пуля. Гришутка лежал на снегу, широко расставив руки.
- Маленки, шайза, - сочувственно качали немцы головами.
Двое наших солдат скрылись в лесу. Немцы не решились в ночь организовывать погоню. Дарья Анисимова и старший ее сын, семнадцатилетний Прохор были арестованы.
Ванятка не спал всю ночь. Только к утру пришла тетка Наталья. Мать открыла ей, что-то по привычке недовольно высказывая.
- Мое дело - как хочу, так и живу, одна жизнь, - грубо ответила она матери.
Тетка зашла в избу, от нее пахло духами и водкой. Пошатываясь, она подошла к кровати, на которой спал Ванятка с матерью, сунула под подушку сверток в фольге:
- Не спишь? На, ешь, шоколад, настоящий, - тетка отломила и сунула в рот Ванятке кусок шоколада.
Ванятка очень долго держал шоколад во рту, он был горько-сладкий, очень хорошо пах. От тепла тела шоколад начал таять во рту. Какая вкуснятина! Ванятка никогда не ел раньше настоящий шоколад.
Тетка ушла к себе за перегородку, сквозь дремоту Ванятка слышал, как громко шептались, наверное, ругались тетка с матерью:
- …Какие наши…, …навсегда…, …жизнь одна…,…я молодая…, - слышал Ванятка обрывки фраз. Не помня как, к утру он уснул.
К обеду всех сельчан Николаевки полицаи стали сгонять на площадь возле школы, где размещался штаб немцев. Староста Семен Новиков зачитал приказ немецкого командования:
- За помощь и укрывательство партизан согласно законам военного времени по приказу немецкого командования Анисимову Дарью Степановну и Анисимова Прохора Семеновича приговорить к смертной казни через повешенье.
В стороне школьного сада уже стояла виселица.Прохор Анисимов в одной рубахе, несмотря на сильный мороз, копал под виселицей яму. Три немецких солдата с автоматами на груди стояли рядом, от холода постукивая ногами, и прикрикивали на Прохора, видимо, заставляли поторопиться. В час приговор привели в исполнение. Ванятка стоял в толпе среди деревенских баб и детей и до боли в руке сжимал оставшийся таявший мягкий шоколад.
После войны неизвестный поэт поставит на могиле Дарьи и ее сына Прохора табличку со стихами:
Второй секретарь Урывского райкома КПСС Иван Егорович Захаров проснулся в плохом настроении. Ему снова приснился сон из детства: вой метели, автоматные очереди и крики, женские крики:
- Помогите, люди, помогите!
Уже сорок шесть лет прошло с того холодного январского дня далекого сорок третьего года, когда по приговору немецкого командования за содействия партизанам была повешена Дарья Анисимова с сыном Прохором. За эти годы память о детстве притупилась, и порою Иван Егорович был даже уверен, что это только сон, а не далекая прошлая его жизнь, когда голодный полураздетый восьмилетний мальчишка Ванятка сжимал в руке таявший шоколад и слышал громкий бас старосты Семена Новикова, зачитывающего приговор.
Рабочий день районного партработника не нормирован. Сколько раз, особенно во время сева и уборки урожая, ему приходилось ночевать прямо в райкоме, не раздеваясь, в своем кабинете на кожаном диване. Везде, где становилось трудно, где звучали слова: «Надо в кротчайшие сроки…», всегда посылали Ивана Егоровича. Может, поэтому он уже пятнадцать лет ходил во вторых секретарях. Потому что всем первым нужны были такие вторые, как Захаров. Первые приходили и уходили наверх в обком, в облисполком, а Абрикосов, с которым Иван Егорович начинал работу вторым в Урывском райкоме, сейчас работает в правительстве Российской Федерации. А Иван Егорович оставался вторым, хотя вся конкретная власть в районе, и все это знали, была в его цепких рабочих руках.
Еще со школы Ваня Захаров понял, что всего в этой жизни ему придется добиться самому. С пяти лет, оставшись без отца, ему с раннего детства пришлось узнать тяготы безотцовства. Летом сорок третьего немцы отступили, и Николаевка снова стала жить своей сельской жизнью с заботами о посевной и уборочной, вечной проблемой нехватки рабочих рук и отсутствием дорог. Дети военных лет раньше взрослели, после снятия оккупации Ванятка пошел в школу. Его упорству и настойчивости удивлялись и завидовали все: и учителя, и ученики. Не было трудолюбивее и лучше ученика в Николаевской школе; наверное, все в классе когда-то списывали или просили помощи и подсказки у Вани Захарова и, таким образом, невольно становились его должниками. Но дружил Ваня только с одноклассником Лехой Новиковым и его младшей сестрой Ниной.
Отношение к Новиковым в Николаевке было противоречивым. С одной стороны, их дед Семен Новиков в период оккупации немцами был старостой в их деревне, и его расстреляли с приходом наших войск. В деревне говорили, что закадычный друг Семена Иван Черемисин привел наших солдат к дому Новиковых и объяснил, что староста был мародер, хотя Семен достал Черемисину аусвайс, и бывший секретарь сельсовета и при немцах занимал схожую должность. В полицаях он не числился, но ходил по деревне – собирал продуктовый налог теперь для немецкой армии. От службы Черемисин был освобожден по здоровью.
С другой стороны, люди в деревне говорили, что Семен Кузьмич был хороший хозяин и неплохой человек. Он прописывал и пристраивал в деревне десятки беженцев из областного центра. За месяцы оккупации ни один из жителей Николаевки не был отправлен в Германию на принудительную работу. Как говорил Прохор Голубев:
- Семен Кузьмич - золотой был человек, хозяин, а власть есть власть, и кто-то должен быть старостой.
В личном хозяйстве Семена Новикова все было прочно, надежно сделано, с душою и на годы. Он одним из первых в районе развел пчел. Организовал и обустроил и колхозную пасеку. Хороший столяр-плотник – сам построил высокий прочный дом, в котором жил вместе с сыном Никанором и невесткой Татьяной Сергеевной – учительницей, присланной из города, да так и осевшей в Николаевке навсегда. Люди говорили, что Семен Кузьмич вместе с переводником Васей, как его звали все в деревне, были поставлены нашими для работы в тылу. Но сколько людей - столько и мнений, и трудно найти два мнения абсолютно одинаковых. Кто-то косился, глядя на добротный дом Новикова, кто-то одобрительно кивал головой. Сын Семена Кузьмича – Никанор - погиб в сорок пятом, в Польше. С войны из троих сыновей вернулся средний, Матвей, весь израненный и больной. Татьяна Сергеевна жила одна в просторном доме с сыном Алексеем и дочерью Ниной. Матвей и Татьяна Сергеевна два года ходили помогать друг другу. Матвей жил неподалеку в своем доме, оставшемся от деда Кузьмы. Матвей помогал Татьяне Сергеевне делать тяжелую мужскую работу: заготавливал дрова в зиму, косил сено. Татьяна Сергеевна стирала, штопала, убирала в доме Матвея.
Через два года Матвей пришел в отцовский дом, сел на табуретку, закурил самосад:
- Знаешь, Татьяна Сергеевна... - робко начал он. – Мы давно не чужие и дети твои – мои племянники, я думаю, что… - это была любимая поговорка Матвея. – … Я думаю, что… давай вместе жить, наверное… - Матвей, несмотря на седину очень волновался.
- Матвей Семенович, а как люди нас поймут, не осудят меня? Я жду и верю – Никанор вернется.
- Ну, это ты брось, - перебил Матвей. – С того света не вернулся никто, я два года ждал брата. Все кому придти – дома давно. Ты подумай, Танюш, - он впервые за все года знакомства назвал ее по имени, и от неожиданно ласкового обращения у нее невольно дрогнуло сердце. – Ты подумай, - повторил Матвей. – Я не тороплю, но худо мне одному, хотя и помогаешь ты по хозяйству, а подходит вечер - и сердце, как в тисках. И вдов полно в деревне, сами набиваются, но не мил мне никто. А мы… Мы не чужие… - Матвей снова заволновался. - …Не чужие мы, и дети твои – мои племянники, - он помолчал и добавил. – И не старые мы еще.
Матвей замолчал, он не решился и не смог объяснить, что с первых дней приезда в Николаевку молодой учительницы Татьяны Сергеевны он вздыхал, глядя в ее сторону. Но она предпочла робкому, нерешительному Матвею его младшего брата – гармониста и балагура – Никанора. Матвей ушел, унося с собой запах самосада и мужского пота. Татьяна Сергеевна долго не могла заснуть. В работе, ежедневных заботах порою забываешь о времени. «Мы вроде не старые», - кружились в голове слова Матвея. Алешке - двенадцать, Ниночке одиннадцать будет скоро.
Будто вчера все было, только вчера. Балагур гармонист Никанор в атласной рубахе с гармонью на ремешке проводил ее до дома бабы Гаши, где она квартировала с подругой – учительницей Зоей:
- Танюш, знаешь что?
- Не знаю. Что? – нарочно игриво ответила она. Хотя, догадывалась, что нравилась Никанору, и последние два месяца он, как тень, не отходил от нее каждый вечер, когда она приходила в сельский клуб со своей подругой.
- Выходи за меня замуж.
- Да Вы что, Никанор Семенович, - от неожиданного предложения она невольно перешла на официальный учительский тон. – Мы совсем не знаем друг друга. Мы даже не целовались, извините, ни разу.
- Так узнаем, выходи. Я тебя никогда не обижу и никому в обиду не дам.
Пятнадцать лет прошло с того вечера. Никанор сдержал слово – он никогда не обижал ее, но его неугомонной натуре всегда чего-то не хватало. Татьяна понимала это, даже ругала себя – может, плохая она жена, но с годами привыкла. Никанор был трактористом в МТС и на время пахоты и уборки работал во всех колхозах района. И, наверное, в каждой деревне у него была своя зазноба.
