Читаем Итоги № 39 (2013) онлайн бесплатно
Проклятый Октябрь
/ Политика и экономика/ Спецпроект
Руслан Хасбулатов — о Борисе Николаевиче, умевшем и любить, и ненавидеть, о несостоявшемся бегстве президента России в американское посольство, о том, как глава государства был отрешен от власти, а также история про то, как Борис Ельцин однажды назначил себя Святославом Федоровым
Двадцать лет минуло с тех событий, имени которым история так не придумала. Одно говорят: исторические. Или еще проще: октябрьские события 1993-го. Почему? Да потому что аналогов им в российской истории со всеми ее путчами и переворотами попросту нет. А в память врезались даже не хитросплетения этой сугубо политической интриги, а ее чудовищный финал: расстрел из танковых орудий здания Верховного Совета, в котором засели депутаты, вступившие в клинч с Кремлем. «Как же оно вышло так? И каков был путь от полного единомыслия с Ельциным до фатального раздрая?» — спрашиваем у одного из главных действующих лиц этой драмы — Руслана Хасбулатова. Разговор получился долгий...
— Никакого компромисса с Ельциным у меня не было и не могло быть. Насколько мне известно, компромисс был между людьми Ельцина и Госдумой: в ответ на акт амнистии парламент заморозил деятельность комиссии по расследованию обстоятельств переворота и убийства людей по приказу Ельцина.
— Да вы что! Я же не наивный человек: это было совершенно бессмысленно. Знаете, я очень хорошо усвоил одну макиавеллиевскую истину: политик не должен ставить перед собой задачу, заведомо неосуществимую. Поэтому ничего я не пытался предпринимать после своего освобождения. За исключением одного: считал, что могу добиться того, чтобы не возникла война на Северном Кавказе. Это пытался сделать, выйдя из тюрьмы, в меру своих возможностей.
— Все так. Буквально на следующий день после моего назначения в отдел пропаганды ЦК ВЛКСМ — в сектор экономической учебы молодежи — в августе 1970 года меня направили в командировку в Свердловскую область. Там встретили, как полагается, познакомили с местными руководителями.
Ельцин, по-моему, заведовал промышленным отделом в областном комитете КПСС. Что-то рассказывал о работе молодежи, причем здравые были рассуждения, насколько я позже вспоминал. Говорил, что надо дать нашей молодежи какие-то основы экономических знаний и хорошо, что в ЦК ВЛКСМ этим решили заняться. В общем, он мне понравился.
— Нет. Но когда мы встретились в 1990 году перед выборами председателя Верховного Совета РСФСР, он меня вспомнил. Сказал, что читает мои статьи, связанные с анализом реформы и иностранным опытом.
— Этот вопрос более сложный. Дело в том, что мне помогали мои старые друзья и товарищи по МГУ, Академии наук, а также люди, работавшие в московском руководстве и аппарате Совета министров СССР и ЦК КПСС. У меня было много надежных друзей и товарищей в те времена, для них в Москве я был своим человеком на протяжении десятилетий. Поэтому было решено: после того как я стал народным депутатом от Грозного, меня предложат в первые заместители будущего председателя Верховного Совета РСФСР.
— Конкретные имена называть не буду, но это были влиятельные люди. Это были крупные деятели и столичные интеллектуалы. Они меня и продвигали. Их всех тревожила ситуация с союзным парламентом, и многие действия Горбачева они не одобряли. Кстати, я имел предварительную беседу с обоими кандидатами на пост председателя ВС — и с первым секретарем Краснодарского крайкома КПСС Иваном Полозковым, и с Ельциным. Дело в том, что влиятельные силы колебались: то ли двигать в председатели представителя ортодоксальной Компартии Полозкова, то ли Ельцина. Но в любом случае я должен был быть первым замом, по их замыслу — у того или у другого.
— По-моему, даже с третьей. Но Ельцин был четко ориентирован на мое продвижение. Он к тому же был внутренне согласен с этим выбором и поэтому настойчиво отстаивал на съезде мою кандидатуру. Тогда я был очень ему благодарен и был честен по отношению к нему до конца. Но он меня предал.
— В середине 60-х я был избран секретарем комитета комсомола МГУ, а это 25 тысяч комсомольцев. Кстати, основное внимание комсомольских организаций уделялось не идеологической промывке мозгов, как часто пишут сегодня, а качеству учебы, участию в научных исследованиях, организации студенческих стройотрядов, культмассовой работе. Скажем, частыми гостями в ДК МГУ бывали Майя Кристалинская, Анна Герман, Расул Гамзатов, Махмуд Эсамбаев, Владимир Высоцкий, Евгений Евтушенко, Андрей Вознесенский... Никакого зажима со стороны ректората или парткома мы, комсомольцы, не видели. Ректор МГУ академик Иван Петровский относился с большим уважением к комитету комсомола, нередко помогал материально в наших мероприятиях. Это, наверное, одни из самых счастливых лет в моей жизни. Часто приходилось выезжать с нашими студенческими делегациями за рубеж на разного рода совместные мероприятия с университетами, с которыми у МГУ были соглашения о сотрудничестве, или на международные студенческие конференции. Кстати, именно так в 1966 году я познакомился и с группой «Битлз».
— Тем не менее. А познакомились мы на острове Зеландия, в Дании. Был слет реакционного, по нашей официальной версии, Координационного секретариата союзов студентов (МСК). Международный союз студентов, организованный соцстранами с центром в Праге, яростно воевал с МСК. Этот самый МСК и пригласил на свою конференцию делегацию студсовета МГУ.
Так вот, приехали мы, поучаствовали в дискуссиях. А вечером в рамках культурного досуга появляются эти самые «Битлз». Я что-то о них слышал, но они еще не были такими знаменитыми в то время — во всяком случае у нас в СССР о них знали мало. Исполняли они свои песни просто замечательно, и наша делегация пригласила их к себе, а жили мы в довольно скромных студенческих кампусах. Открыли свои чемоданы — там всяческие «сувениры» из Москвы. Угостили гостей на славу, весело время провели.
Поздно ночью они уехали. А под утро шум, грохот. Открываю — там отставной военный, как он отрекомендовался, комендант кампуса. Так вот, он говорит: «Опять твои друзья приехали!»
И действительно, «битлы» снова прикатили. Вся наша группа снова собралась, и мы их опять угощали...
В начале 1968 года, отработав два срока секретарем комитета комсомола МГУ, я с этого поста ушел, стал серьезно работать над кандидатской диссертацией по экономике Канады. После защиты приехал брат, а он был деканом истфака Грозненского пединститута (впоследствии университета), вместе с ректором. Говорят: «Давай на родину, в Чечено-Ингушетию». Подписал соответствующую бумагу: все, еду. Однако на следующий день меня вызывает первый секретарь ЦК комсомола Евгений Михайлович Тяжельников. Говорит: «Руслан, мы что, тебя здесь десять лет учили для того, чтобы ты в Чечено-Ингушетию поехал? Там без тебя разберутся, а ты нужен здесь. Завтра же выходи на работу в ЦК». И поручил мне разработать программы и учебники для экономического просвещения молодежи.
Вот так я и стал, как мне кажется, своим для московских интеллектуалов и правящего класса. Это были люди, преданные интересам государства, они искали достойных людей, поддерживали их и продвигали по карьере. Помнится, раза два при встрече Михаил Сергеевич Горбачев мне говорил: «Именно ты не дал мне с Крючковым уничтожить Ельцина, всякий раз уводил его из-под удара. И как это тебе удавалось?»
— Этот случай был для меня полной неожиданностью. Я не знал, что накануне прошел закрытый пленум ЦК и с одобрения Горбачева был фактически подготовлен переворот с целью снятия Ельцина с должности председателя Верховного Совета РСФСР. Так вот, открываю заседание. Просит слова Светлана Горячева, одна из зампредов ВС, то есть Ельцина. Зачитывает заявление шести руководителей Верховного Совета, причем с указанием конкретной стратегии: в течение трех-четырех дней созвать внеочередной Съезд народных депутатов и поставить вопрос о смещении Ельцина. Отмечу, что основания были: их давал сам Ельцин, и большинство зала приветствовало это намерение. Ведь он не умел ладить с людьми, 30 лет партийной работы его ничему не научили. Многих раздражали и его война с Горбачевым, и многое другое.
Слушаю Горячеву, сверлит мысль: депутаты в любой момент могут убрать председательствующего на заседании и за минуту провести нужное решение. Лихорадочно соображаю: надо найти способ сохранить этот пост за собой. Мягко напоминаю: съезд закрепил за председателем Верховного Совета некоторые прерогативы, которые никто не вправе ставить под сомнение, в частности, роль председательствующего на заседаниях, функции которого в отсутствие председателя переходят ко мне. Поскольку в отсутствие председательствующего решения могут быть поставлены под сомнение, то давайте найдем правовое русло обсуждения этого важного вопроса. Так я пресек план по моему замещению, который, как оказалось, действительно имелся у некоторых депутатов.
Насколько помню, я сказал: «Вам не кажется, что все это похоже на попытку переворота? Председатель приедет — поставьте вопросы ему, а то создается впечатление, что парламентарии его боятся, действуют недостойно. Вы же знаете, съезды — это огромное мероприятие, требующее большой подготовки. Вы что, хотите, чтобы я провел оргподготовку за три дня? Это невозможно, нужен минимум месяц».
В общем, горячие дискуссии заняли время с 10 утра до 4 часов дня. В конце концов удалось расшатать позиции противников Ельцина, затем подготовить мягкое решение парламента. В окончательной версии в повестке съезда значилось обсуждение работы ВС и ситуации в России, а не отчет Ельцина, как было задумано первоначально. Так переворот и смещение Ельцина были предотвращены.
Знаете, я был человеком физически очень здоровым. Но в тот день впервые понял, что, как говорится, у меня есть сердце: оно дало о себе знать именно в период этого заседания. К тому же во время заседания меня постоянно дергали: «Руслан Имранович, тут Ельцин звонит»! Я думаю: стоит мне отсюда на минуту уйти, и все полетит в тартарары! А он все звонит и звонит — просит подойти к телефону. Потом вечером, после окончания заседания Верховного Совета, мы разговаривали по телефону. Голос его был растерянный, он в конце разговора сказал: «Руслан Имранович, моя благодарность не имеет предела. Вы меня спасли!»
— Всегда.
— Осенью 1990 года Ельцин попал в автомобильную аварию: в его машину случайно въехал какой-то пенсионер. Он вообразил, что это покушение, и впал в депрессию. Пришли мы к нему домой с Иваном Силаевым, нашим премьером и, кстати, замечательным человеком. Стали уговаривать переехать в Архангельское — мол, там как раз рядом со мной есть свободная дача и мы будем иметь возможность постоянно общаться. Уговорили с большим трудом: он же играл роль демократа, борца с привилегиями, и все ссылался на то, что не хотел бы жить на роскошной даче. Но те наши дачи не отличались роскошеством.
— Часто. Иногда мы даже делали шашлыки, Ельцин это любил. Мы часто встречались вечерами после работы и по существу обсуждали все основные вопросы: о Союзном договоре, о реформах, кадрах. Кстати, он внимательно слушал меня, иногда просил уточнить какую-то позицию. Ничто не предвещало размолвку. Моя жена также часто встречалась с Наиной Иосифовной, она была высокого мнения о ней. Правда, когда Раиса Хасановна ей позвонила после осады Белого дома, она сказала: «Я в дела мужа не вмешиваюсь!»
— Да. Накануне прибыл из Сочи, где помогал местным властям разобраться с последствиями большого шторма. Ельцин же прибыл из Алма-Аты. В тот день я встал рано, в шесть утра. На следующий день, 20 августа, должно было состояться подписание Союзного договора в Кремле, у Горбачева. И я решил предварительно собрать всю российскую делегацию на президиуме Верховного Совета, чтобы согласовать все вопросы накануне и избежать публичных споров на самом подписании. В нашу делегацию входили руководители республик, областей, мэры городов, в том числе Гавриил Попов и Анатолий Собчак, всего человек двадцать.
Так вот, я был на даче, а жена — в московской квартире. Она рано утром позвонила и спрашивает: «Ты в курсе того, что происходит у тебя в стране?» — «А что происходит?» Отвечает: «Переворот». Сразу определила! Говорю: «Какой переворот?» Она: «Да ты хоть телевизор включи!» А там — балет «Лебединое озеро». Позже — краткое сообщение о болезни президента Горбачева и переходе всей власти под контроль ГКЧП.
