Читаем Итоги № 38 (2013) онлайн бесплатно
Министр по делам капитализма
/ Политика и экономика/ Спецпроект
Яков Уринсон — об английском компьютере, подточившем устои СССР, и главном печатном станке Советского Союза, о Викторе Черномырдине, экономившем на трубах, Андрее Нечаеве, сбивавшем с курса корабли, Егоре Гайдаре, напророчившем дефолт, а также о том, как членам Совбеза пришлось вникать в тонкости изготовления паленой водки
Есть расхожее мнение: капитализм в России делали «чикагские мальчики». Бывший министр экономики и вице-премьер Яков Уринсон своим личным примером это опровергает.
— У меня непростой путь. Был такой Московский государственный экономический институт — МГЭИ. И поступил я туда, потому что там появилось отделение с длинным названием: «применение математики и электронно-вычислительной техники в управлении». Слово «кибернетика» тогда было не в моде. Я хорошо помню философский словарь Юдина, который называл кибернетику чуть ли не продажной девкой империализма… 1961 год. В МГЭИ интересный народ собрался. Преподавали наши выдающиеся экономисты: Смехов, Дружинин, Бирман, Малый… Смехов Борис Моисеевич, отец артиста Вениамина Смехова, один из авторов динамических моделей межотраслевого баланса. Он очень увлекался математикой. Тогда же был спор между экономистами. С одной стороны, сторонники математического направления: Немчинов, Федоренко, Шаталин, Аганбегян, Петраков. А с другой — традиционные экономисты. Смехов сразу поддержал «математиков»… Интересный институт был. 60-е годы — время экономических реформ. Мы на кухнях обсуждали: что да как. А когда я уже оканчивал институт в 1966 году, кибернетику признали и специальность по диплому у меня: «экономическая кибернетика».
— Главный вычислительный центр Госплана СССР, в то время единственный крупный гражданский ВЦ в Москве. Председатель Госплана всемогущий Николай Константинович Байбаков его очень любил, огромные деньги выделял на развитие. Там была единственная в Москве мощная английская ЭВМ ICL 470. Я, начиная с 3-го курса, ходил в ГВЦ по ночам (днем машину студентам, естественно, не давали), считал свои модели, поэтому всех там знал. ГВЦ Госплана сначала занимал несколько помещений в доме напротив «Метрополя». Но потом на улице Кирова по инициативе Байбакова построили шикарнейшее здание, первое в стране, которое создавалось именно под вычислительный центр. Мы на этой стройке на субботниках работали.
— Он очень толковый человек был, но руководитель все-таки сталинской закалки. Назвать его реформатором я не берусь. Помню, как в 1993 году он пришел к нам в Минэкономики на новогодний вечер и все ворчал: «Сталин такую великую державу создал, а вы, демократы, все разваливаете».
— Конечно, Байбаков, вероятно, понимал, что это движение в правильном направлении — расширить самостоятельность предприятий и ориентировать их на получение прибыли. Но само по себе это было противно природе социализма. Попытка создать аналог рыночных отношений при запрете на частную собственность была обречена на провал. По выражению Станислава Сергеевича Шаталина, это все равно что целовать женщину через стекло. Разве можно заменить конкуренцию социалистическим соревнованием?
— Я занимался оптимальным планированием. То есть надо построить такой самый лучший план, чтобы обеспечить максимальный уровень жизни населения при ограничениях по природным ресурсам, по людским ресурсам. Тогда модели оптимального планирования разрабатывались разными академическими институтами. Но к реальной жизни они никакого отношения не имели. Что я хорошо понял, как только стал заниматься практическими задачами внутри Госплана. Был такой начальник сводного отдела, практически второй человек в Госплане, Воробьев Владимир Петрович. У нас в ВЦ делались прогнозы всему народному хозяйству. И прежде чем рассылать их в министерства и ведомства, я их докладывал Воробьеву. Он смотрел и говорил: «Это похоже на правду, а это чушь. Вот я тебе сейчас скажу, какие цифры реально будут». Проходило несколько месяцев, и очень часто так и оказывалось. Видимо, он настолько чувствовал не только реальную экономику, но и политику: где сильный член Политбюро курирует отрасль, а где слабый. Он, кстати, активно участвовал в косыгинской реформе, потом в хозяйственной 1979 года. Но даже такие люди не могли спасти мертворожденное дитя. Невозможно было изменить экономику, не меняя общественного устройства.
Для меня же перелом произошел в 1968 году, с событиями в Чехословакии. По голове сильно ударило. Тогда я осознал, что никакое «человеческое лицо» социализму не поможет. И понял я это во многом потому, что имел счастье общаться с великими учеными, не скрывавшими своей гражданской позиции, — Смеховым, Аганбегяном, Шаталиным, Петраковым, Кириченко, Ясиным.
— Сложная история. Там ведь как: тот же Егор Гайдар чрезвычайно уважительно относился, например, к Шаталину, и Станислав Сергеевич общался с Егором до последних дней своей жизни. Но назначение Егора Тимуровича было воспринято как личная обида: ученые готовили реформы, делали перестройку, а теперь остались не у дел, не в правительстве.
— Егора Тимуровича отличало уникальное сочетание знаний экономической теории с пониманием реального положения дел. Это позволило ему предложить Бурбулису, а затем Ельцину не только общие идеи реформы, но и набор законов, постановлений и конкретных мер по их реализации. Думаю, это и сыграло решающую роль. Егор умел свои идеи внятно донести: он четко формулировал свои мысли. Я хорошо помню, как он готовился к поездкам в Кремль. Сам или через Андрея Нечаева запрашивал у меня статистические данные, просил делать прогнозные расчеты, подобрать фактические материалы.
Позже, в 90-е годы, работая в правительстве, я не очень много напрямую общался с Ельциным — только когда докладывал ему какие-то конкретные вопросы по его поручениям или сопровождал в поездках. И все же могу утверждать, что Борис Николаевич умел не только быстро вникнуть в материал, но и докопаться до самых тонких деталей. В таком диалоге, я уверен, Егор Тимурович чувствовал себя как рыба в воде. Думаю, все это вместе и предопределило выбор Бориса Николаевича.
Когда Гайдар пришел в правительство, российских ведомств, по сути, не было. Все наиболее важные и крупные предприятия, расположенные на территории России, подчинялись союзным министерствам, а значит, учитывались и планировались в Госкомстате СССР и Госплане СССР. Поэтому в ноябре 1991 года Гайдар поручил мне первым делом наладить подготовку полноценной статинформации и краткосрочных прогнозов по России. Одной из самых сложных задач тогда было вести мониторинг цен, поскольку правительство готовилось к их либерализации.
— На мой взгляд, шоковой терапии в полном смысле слова у нас не было. Вот в Польше и еще в более жестком виде, например, в Словакии она действительно была. У нас же — мягкая форма. Мы даже и ценообразование поначалу, в январе 1992 года, либерализовали не полностью, оставив регулируемыми цены на хлеб и углеводороды.
— Естественно. Но она зашкаливала не только и не столько из-за реформ. Это надо хорошо понимать. Инфляция началась не в 1992 году. Это только официоз вещал, что в СССР инфляции, как и секса, нет. Постоянные цены в СССР были только на бумаге, а в жизни они, конечно, менялись. Возьмите доклад, большой и серьезный, который сделал в 1991 году министр экономики и прогнозирования, первый вице-премьер СССР Щербаков. Доклад был секретный. Я, когда стал министром экономики, его рассекретил. Он опубликован и показывает уровень инфляции, который был в 80-е годы: начинали с 10 процентов, а закончили увеличением в разы. Ведь как решались проблемы: не хватает денег — печатали. Был гигантский денежный навес. И вот этот денежный навес копился, копился, и как только отпустили цены, они рванули вверх. Тут другого быть не могло.
Но не отпускать было нельзя. Если бы не было либерализации цен и торговли, в некоторых крупных городах голод бы наступил. Теперь это признают даже противники Гайдара. И не потому, что не было в стране ресурсов, а потому, что их в крупные города не могли вовремя доставить. Плюс никто ничего не хотел продавать по установленной сверху цене, когда она делала производство и торговлю убыточными. А если продашь по выгодной цене, то тебя за спекуляцию в тюрягу посадят. Единственный выход из положения — дать людям продавать то, что у них есть в загашнике, по свободной цене. Начиная со второго января около «Детского мира» бабки стояли: кто сигаретами торговал, кто посудой, кто иголками, кто нитками. Когда границы открыли, еще и челноки появились. И выживали люди за счет этого.
Хорошо помню, как министр экономики Андрей Нечаев командовал, какой корабль с зерном куда повернуть. Идет корабль из Канады в один город, а тут распоряжение: нет, поверни в другой, потому что там-то есть зерно, а здесь нет. То есть даже когда ресурсы были, система не работала, потому что всегда Госснаб все распределял. Представляете, номенклатура Госснаба СССР насчитывала 10 тысяч позиций. А по жизни своевременно обеспечить централизованные поставки по всей стране — сырья, материалов, топлива, различной продукции — было невозможно. Отсюда излишние расходы и бешеные потери.
Я застал времена, когда студентов и сотрудников НИИ посылали на картошку. Она в хранилищах на 50 процентов сгнивала. Потом неделю не мог отмыться после таких субботников. Поэтому проблема была не столько в нехватке ресурсов, сколько в системе управления, распределения.
— Отнюдь. Я думаю, это политический размен был, как-то пар надо было выпустить. Нечаев был сильным министром, хорошо понимал экономику. Помню: он приходил на работу в здание теперешней Думы, бывшего Госплана и, бывало, по 3—4 дня просто не мог отъехать домой. Жена только рубашки чистые привозила поменять. Но существовало лобби из «красных директоров». Многих из них Нечаев и вся наша команда очень сильно раздражали. И Борису Николаевичу надо было искать какой-то баланс. Он хорошо понимал, что без реформ выжить нельзя, однако если сильно дать по лбу этим «директорам», то это вызовет повсеместную обструкцию и остановит реформы. Реально в СССР управляли страной, как вы понимаете, секретари обкомов и директора крупных предприятий. Если их как-то не ублажить, никакой реформы вообще не было бы. Отсюда, в частности, появилась компромиссная фигура Черномырдина, который вопреки ожиданиям одних и надеждам других блестяще справился с теми задачами, которые перед ним стояли. Обладая опытом крупного хозяйственника, он был глубоко убежден в необходимости радикальной реформы. При этом ему удавалось находить общий язык и выстраивать деловые отношения как с идеологами реформы, так и с бизнес-сообществом, директорским корпусом, губернаторами и партийными лидерами. На международном уровне весьма доверительные отношения у него сложились с директором-распорядителем МВФ Мишелем Камдессю, канцлером Германии Гельмутом Колем. В этом я неоднократно убеждался, участвуя в переговорах.
— Гайдар, конечно. Я начал работать при Гайдаре. Он же преобразовал Вычислительный центр при Минэкономики в Центр экономической конъюнктуры при правительстве РФ. Потом я работал в кабинете Черномырдина. У Егора с Виктором Степановичем сложные отношения были, но ради дела находили общий язык. Черномырдин назначил меня первым замминистра экономики, потом министром экономики и вице-премьером. Я его знал еще с далекого советского времени, когда он работал министром газовой промышленности. Был такой сверхдефицитный ресурс, как трубы большого диаметра, 1 метр 40 сантиметров. И на одном из заседаний Госплана я Степанычу предложил сделать расчеты по минимизации расходов. Есть большой трубопровод, и есть маленькие отводы от него: как проложить их на месторождении, чтобы минимизировать затраты? Другие министры меня посылали куда подальше с такими вещами. А Виктор Степанович вник в суть. Я ездил к нему, помогал все это считать, сэкономили огромное количество металла тогда. У него голова абсолютно экономическая была. Ельцин принял гениальное решение, назначив Черномырдина премьером. Степаныч гигантский вклад внес в то, чтобы реформы состоялись. Все-таки пять очень тяжелых лет он у руля стоял.
— Аналитика на базе статистики. Второй участок — прогнозирование. Тогда самые актуальные прогнозы были на квартал, в лучшем случае на год. Отвечал за макроэкономику, за промышленность, прежде всего оборонную и угольную.
