Читаем Истощение судьбой онлайн бесплатно

Проходил день. Смеркалось. Вечер хвастливо жёг свет на фонарных столбах и упрямо диктовал холод. По моде одетый человек своевольной походкой достиг автобуса, точно рассчитав время его остановки, проворно минуя встречных, изумленных лихостью юноши прохожих, и вошел в салон. Ему в глаза взглянул такой же юный и высокий, как и он сам, военнослужащий какого-то низкого звания, но поспешно спрятал свои зеницы в рядом стоящем ватнике сослуживца. Человек N (имя действительно связано с буквой “н”: родители назвали юношу в честь одного из древнегреческих героев) со спокойным достоинством оплатил проезд. Пока водитель пробивал талон гражданину N, тот, приспустив полукруглые очки с тонкой оправой без диоптрий на середину носа, заглянул в глаза бабушке, сидящей у окна напротив рубки шофера, однако та, почувствовав ослепительное влияние наружности молодого человека, смущенно и быстро отвернулась от него. Точнее, она была в нерешительности: смотреть ей перед собой или на быстро мелькающие бордюры и горящие витрины магазинов по правое ее плечо. Кстати, о магазинах, о городе…

Юношу N было видно везде. Он часто гулял в парках, прохаживался по центру города и широким улицам, названия каких сразу приходили на ум прохожим, когда приезжие спрашивали их о том, где возможно прогуляться и, своего рода, отдохнуть. Молодой человек был заметен в гастрономических магазинах, где он обычно появлялся по пятницам, обходил все отделы по часовой и против часовой стрелки, изучая новые товары и новых посетителей, и по устоявшемуся обычаю брал с собой на кассу довольно мало. Приветствовался с кассирами и кассиршами каждый раз по-новому, прощался по-новому. Иной раз было совсем непонятно, как завзятое «привет» можно превратить в многосоставное предложение, но у молодого человека получалось, хотя, наверное, это отнимало часть сил.

Мистер N заглядывал нередко в хозяйственные отделения, потому что ему приходилось частенько менять коврики в прихожей, ибо он часто гулял, а также вставлять на место преходящих отработанных лампочек в ванной комнате, которая отличалась от большинства ванных присутствием огромного, по меркам любого человека, зеркала, причем не одного, новые. Прислушиваясь к запаху резины и краски, оглядывая садовых мышей, лягушек, гномов, фламинго и дачные качели с навесом, юноша перемещался в мир грёз, куда доступ был открыт одному N…

Молодой человек шёл в театры, практически все время в первые ряды и первым вставал на аплодисменты актерам, иногда преждевременно – тогда смущенные артисты испуганно краснели и пытались перекричать незаконченными репликами рокот хлопков, перемежающийся с выстреливающими огульно «браво».

N навещал пекарни, где брал свои любимые пышки в помадке и получал в подарок сладкие улыбки продавцов по выходе и очередном визите. Он обожал, как и многие в этом пристоличном городе, просто бывать в пекарнях, просто там находиться некоторое время, а потом уходить. Однако от господина N нельзя было ожидать скорого или бесприбыльного ухода. Традиционно он входил через главные двери пекарни, стоял несколько секунд у порога, ожидая, когда до него дойдет запах булок, затем оценивающе всасывал его прямым красивым носом, и чисто после этого, кивнув чуть-чуть заметно и глазами поставив на самом продавце штамп удовлетворения критериям качества, проходил далее, внутрь. На полки с продаваемыми изделиями N смотрел, как опытный критик рассматривает творчество начинающих талантливых художников, за исключением того факта, что, скорее всего, критикам не мешает во время экспертизы аромат батонов, мягкость которых чувствовалась в самом воздухе.

Человек N присутствовал в местах показа новейшего кино, и такие места он называл «иллюзионами». Там юноша устраивался на ворсистом упругом кресле близ входа и встречал гостей-зрителей многозначительным, одобрительным взглядом.

Он заходил в музеи, где ходил по залам, прислушиваясь к стону кожаных челси, отфальцованных ваксой; ревизовал довольно нередко для хозяина нулевого числа домашних животных зоомагазины, покупал корм для рыбок, дабы покормить уток у Центрального пруда; клиники проведывались N-ом, когда тот желал приобрести что-либо «гидрокарбонатное или хлоридно-натриевое». Те, к кому молодой человек обращался, недоумевали, но N снисходительно, плавно улыбался и спешил им объяснить: «Ессентуки». А переступая порог церкви, юноша приобретал огромную в обхвате восковую свечу, усиленно прижигал её основание, наконец, прилеплял ее к подсвечнику на столике посреди залы, куда притягивалась куча народу. И они крестились, и N крестился. Выходя из внутреннего предалтарного зала, воцерковленный юноша как бы сочувственно и светло-печально заглядывал в очи тем, кто попадался на пути и легонько, едва примечательно кивал. Уже сойдя с паперти, он полосовал себя правой кистью и выдыхал поклоном перед витражом Иисуса Христа. Часто у входа в церковь стояли нищие, прокаженные и заблудшие пьяницы. Им господин N давал поровну, и из-за этого он большей частью беднел сам, потому что просчитывался и, отдавая четверым по немалой сумме, последнему не мог дать меньше, и так он прощался с деньгами на проезд и напомаженные пышечки.

Этим образом молодой человек распределял свое время в пристоличном городе. Вечер обозначил его возвращение из книжного отделения, которое продавало научную и художественную литературу. Молодой внимательный N изучал обложки книг и не мог остановиться на одной, ибо его привередливый вкус тактично уводил его к следующей полке или стеллажу. Но сейчас юноша получил автобусный билет. Прочитав номер «511007» несколько раз, мистер N улыбнулся. «Счастливый билет», – подумал он и развернулся к салону. Подойдя к двери со стеклом, затемненным сумраком, молодой человек увидел самого себя: свои зеленые томные глаза над очками, ровные виски и уложенные вверх темные волосы, грациозный тонкий и длинный нос, легкую растительность по контуру челюсти, на подбородке и над верхней губой. Левой рукой провёл по усам и щетине, наслаждаясь треском. Напряг обонятельные рецепторы, чтобы захватить запах своего одеколона и дезодоранта. Окинул взглядом ровные ногти на чистых руках; кисти, окаймленные справа весьма заметной, но в основном не броской тенью волос. День весь выходил отличным.

Господин N повернулся налево, осматривая пассажиров и надеясь взглядом поделиться замечательностью этого дня с остальными. В глаза бросилась голубоглазая шатенка у окошка, но юноша не встретился с ней взглядом, потому что она отвела свой взор. Тогда проницательный N повернулся направо, но лишь для того, чтобы познакомиться с белками глаз супругов лет сорока. Упорно избегали глаз молодого человека военные, прижавшиеся к широкому глубинному иллюминатору напротив входа. Ловко вперилась в мелькающие переулки блондинка на сиденье у притолоки, хотя весь её вид показывал намерение увидеть фигуру юноши. Маленький мальчик в шапке с помпоном начал разглядывать свои ручонки, как только N посмотрел на него. Как будто все почему-то стеснялись молодого человека, правда его внешний вид: зеленые выразительные глаза, выпуклый лоб, нос, губы; пальто, брюки и туфли – заслуживает разительного внимания. Мистер N расположился рядом с женщиной, не молодой и не старой, на замшевом сиденье, сложил руки и вытянулся по спинке. Две минуты молодой человек о чем-то неясно думал – затем его взгляд лишился неопределённости. Он повернулся к соседке всем своим красивым лицом, но соседка рассеянно глядела перед собой, не замечая или игнорируя соседа. Юноша отвернулся и так же, как и женщина, пусто взглянул вперед, встал с места и вышел на Ярмарочной улице.

Ярмарочная улица была вторая по оживленности улица города. Здесь не было достопримечательностей, памятников, выставок и музеев – это было одно из наиболее бессмысленных с культурной точки зрения, тесных, но тем не менее очень посещаемых мест. Людей тянуло сюда по инерции, потому что остальных тянуло сюда по инерции. Лично я видел самых разных людей. Влюбленные пары (и иногда тройки), друзья и подруги, своры огольцов-мальчишек и волны военных, которые если утрамбовывались в какое-то здание, то, можно считать, вход остальным туда на время был закрыт; бабушки и дедушки, инвалиды-колясочники, мамы с детьми и папы с мамами, кутейники и священники, продавцы и ещё раз продавцы, оттого что их здесь обыденно предельно много. Разноцветную человеческую канву скрепляло вместе непрестанное снование. Они сновали туда-сюда, будто пытались спастись от катаклизма и паниковали из-за неизбежности его приближения – паниковал, однако, только их рассудок, распыляемый на множество неоновых вывесок, прозрачных нагроможденных стендов, корзинок и полок с едой и выпивкой. Особенно довольны были азербайджанцы и турки. Их товар: апельсины, все равные между собой, яркие, сочные; лимоны, спелые кисло-жёлтые; яблоки, сладкие и звонкие, и многое другое, что вы знаете лучше меня – расхватывался буквально с порога, а казна продавца увеличивалась на баснословные значения. Магазины рождали одних прохожих и поглощали других на протяжении всего дня, и это был непрерывный процесс.

Ярмарочная улица кишела людьми и вечером, так как сумерки не останавливали от желания покупать и продавать, вот только сегодня она была пуста: лишь один бородатый араб курил папироску у входа, видимо, в свою собственную лавку. Всё это, мягко говоря, озадачило вышедшего на остановке N-a. Помимо того, что ожидания юноши не оправдались, стало как-то слишком холодно. Молодой человек быстро зарылся в кашне и пошёл по пустынному маршруту домой. Точнее, его ноги должны были привести его самого в конце концов к карнизу знакомого здания, однако N не знал, как скоро придет этот момент. «Я понимаю – Леонид: ему вообще, судя по внешнему виду, нельзя часто гулять. А как же тот парень в разноцветном шарфе и родинкой на лбу? Неужели и его я не увижу? А седой мужчина, в морщинах, без щетины, с прижатым будто магнитом носом, с которым мы обменялись улыбками, когда я спросил его, сколько времени сейчас, хотя я сам мог посмотреть время на своих часах. Я это сделал с великим искусством, я ведь помню, что ему сказал, правильно слова подобрал… Я произвёл впечатление! А милая голубоглазая барышня с приятными, карминовыми губами и кругленьким лобиком? Она разглядывала меня, когда я повернулся на неё и застал врасплох. Или странный мальчик, который ходит, развернув ступни в бок. Как вообще так можно ходить? Чего сложного: ставишь ногу прямо. У него ещё руки болтаются как макароны… Где он? И почему в автобусе на меня никто не посмотрел?»

Темноволосый, с берилловыми застывшими глазами, человек прошел вдоль витрин закрытых магазинов, пересёк дорогу и оказался у Центрального пруда. Проходя сквозь аллею обнаженных деревьев, N оглядывался по сторонам, прижимался то к одному, то к другому краю дорожки, но не находил живой души. По темной водной глади пруда катались утки, но не люди. Людей не было ни за деревьями, ни под лавками – нигде. Пройдя ещё одну аллею, молодой человек вошел во двор, в подъезд и, наконец, в свою квартиру. Безмолвно переодевшись и лёгши в постель, молодой человек пробыл с раскрытыми веками минут десять. Волнения ветра чередовались с очень откровенной, глухой тишиной. N лежал без движения. Во всём доме не слышалось ни шороха. Ведь это поистине очень странно: каждый человек, все жители города, которые, как хлебосольные хозяева, должны были принять N-а – званого, долгожданного, широко известного, достопочтимого гостя, – пропали и сейчас находились непонятно где.