Читаем История Сольвейг онлайн бесплатно

Я так и не узнала как её звали на Земле, а там, в другом мире, она назвала себя Сольвейг. Записывая её историю, я не раз и не два удивлялась и её поступкам, и такому контрастному характеру, при этом я частенько ловила себя на том, что мысленно повторяю бессмертные слова: "Они сошлись. Волна и камень..."

Моя история - это история женщины. В ней нет подвигов или квестов, я не научилась биться мечом, и не стала крутым магом, зато в моей истории полно непонимания, ошибок и прощения. Если отринуть стереотипы, то окажется, что в моей истории необычно только то, что мне было позволено не просто помнить, но и сохранить свою личность, Да ещё, говорят, что любой витар у меня в руках издает не совсем те звуки, что вложил мастер, его изготовивший, а те, что я хочу слышать.

Когда я умирала, я надеялась, что душа бессмертна, когда я умерла, я в этом убедилась, как и все кто умер до меня и кто умрет после. Мы снова и снова уходим на перерождение в свой ли мир, в иные ли миры, но цикл перерождения был, есть и будет. Зачем? Господь ведает. Может затем, чтобы научить наши души любить и прощать?

Я двигалась куда-то в потоке/луче света, я там была не одна - это точно, мне было спокойно и радостно и было знание, что там, куда я/мы стремимся, нас ждут, и очень любят, и простят. Так ждут, любят и прощают своих бесконечно любимых детей и даже больше, потому что в той любви нет ни капли эгоизма, а в прощении, ни грана самодовольства. А ещё было знание о многих и многих жизнях, которые мне довелось прожить и далеко не все они были на Земле, и совсем не всегда я была человеком, но всегда возвращалась сюда - где ждут, любят и прощают.

- А вот и ты, - я обернулась, - я жду тебя. "Какая красивая женщина", - подумала я. Она улыбнулась: - Ты правильно поняла и про круг миров, и про души, и про Создателя, ты его Господом называешь.

- Кто Вы? И зачем Вы меня ждёте?

- Я богиня мира Солиэн, жду, чтобы позвать тебя в свой мир. Ты нужна мне, чтобы Ткачиха изменила один из узоров моего мира.

- Почему именно я?

- Ты мне подходишь - ты тёплая, ты сможешь отогреть холодную душу.

- А та, холодная душа, она так важна для Вас?

- Да.

- Что же должна совершить эта холодная душа?

- Жить, любить, в любви растить детей.

- Я бы с удовольствием помогла Вам, но меня ждут.

- Тебя уже отпустили.

Я посмотрела вокруг - действительно, я уже не была в потоке света, передо мной сияла узкая дорожка, на которой стояла богиня мира Солиэн. Мне стало жаль, что я не смогу окунуться в ту любовь и прощение, но видимо меня и на самом деле отпустили.

- Что я должна сделать в Вашем мире?

- Жить, просто жить, любить, рожать детей.

- И конечно, страдать и мучиться.

- Да, но по-другому не получится.

- Скажите, неужели в Вашем мире не нашлось тёплой души, которая смогла бы отогреть ту, холодную.

- Может быть, но тогда Ткачиха не сможет расцветить узор - только нить души другого мира может дать ему тепло и силу. Так ты пойдешь со мной?

- Пойду.

- Что ты хочешь взять с собой?

- Память, всю мою память и музыку, я так хотела уметь петь.

- Ты будешь петь. Идём.

Я перебирала струны витара, сидя на скамье в зале, который был предназначен для отдыха благородных дам (лесс, как их здесь называют), после королевского ужина "а ля фуршет", перед балом, посвящённым прощанию с зимой. Двери зала распахнулись и началась моя работа - я запела, и лессы потихоньку стали подтягиваться к моему углу. Я пела о любви (конечно же), о всяких нежных глупостях - в общем, гнала родную попсу, переложенную на реалии этого мира, но здесь изыски нашей эстрады прокатывали за сенсацию. А потом я увидела её, вернее, я увидела эти коралловые бусы на точёной белой шейке и выдала незабвенную АБП:

Дамочки в зале зашебуршились, зашептались, и я насторожилась - это что ещё такое?! Обычно, когда я пою публика пребывает в благоговейном молчании или в радостном подпевании (если выступление происходит, к примеру, у студиозов или в орочьей таверне). Положение спас распорядитель, как раз распахнувший двери и торжественно пригласивший лесс, собственно, на бал. Я озадаченно посмотрела вслед этим разноцветным бабочкам и начала собираться - заказ я выполнила, теперь за деньгами к устроителю дворцовых празднеств, а дальше можно было отправляться отдыхать в любимую таверну. И тут раздался голос:

- Откуда ты знаешь?

- Что знаю?

- Откуда ты знаешь про бусы?

Рука женщины так стиснула коралловые бусы на своей шее, что на белой коже заалели некрасивые следы, грозившие превратиться в кровоподтёки. Я улыбнулась:

- Эта история стара как мир. А кто ты?

- Ты не знаешь?

- Нет.

Лицо женщины исказила гримаса, она прерывисто вздохнула и вытянулась в струнку:

- Я королева.

Я склонила голову:

- Простите, Ваше Величество.

- Ах, оставь! Прошу тебя, без формальностей.

Потом она как-то диковато улыбнулась и с отчаянным весельем в голосе спросила:

- Что же, менестрель, может, ты знаешь, что мне делать? Как вернуть его любовь?

- Чью любовь? Короля?

Подобие улыбки всё ещё кривило её рот, когда она произнесла:

- Прости, менестрель, не нужно мне было тебя спрашивать.

Я вдруг внимательнее посмотрела на королеву: "Господи! Девчонка же совсем - лет двадцать, не больше. Красивая, как фарфоровая куколка и в глазах море боли". А ещё я увидела в этих глазах смерть, которую она неосознанно призвала. Я помедлила, молча глядя ей в глаза, а она, не отрываясь, смотрела в мои.

- Хорошо, - сказала я, наконец, - я скажу тебе, что делать, но это долго, трудно, больно и совсем не обещает возврат любви короля, если она была, конечно. Зато, если выдержишь - сможешь жить.

Королева жадно сглотнула:

- Скажи мне, скажи! Я заплачу.

Я покачала головой:

- Не нужна мне плата - это совет страшный и болезненный, но он позволит жить. Если эта история с бусами про тебя, то король сейчас даст тебе всё, что ни попросишь, потому что он досаду и неловкость чувствует. Так вот, попросись уехать далеко и надолго. Он согласится - ты ему здесь нынче, как камешек в сапоге, да и другая женщина тоже здесь - я права?

- Права, - эхом откликнулась она.

Рука королевы ещё сильнее стиснула бусы.

- А ты, там, далеко, начнёшь учиться, - она непонимающе смотрела на меня, - да, учиться. Всё равно чему, вернее всему: наукам, законам, фехтованию, магии, Всему тому, что тебе незнакомо. Тому, что считается мужским делом. И ещё, когда больно: фехтуй, бегай, магичь. Когда чуть отпустит: читай, зубри. Попроси у короля право приглашать учителей и магистров. Перед отъездом обязательно закрепи это право его Указом.

- Зачем?

- Затем, чтобы потом не просить его ни о чём.

- И боль уйдёт? Король вернётся ко мне?

- Боль притупится, потом уйдёт, наверное. Главное - ты изменишься. Потом поймёшь, когда однажды он скажет: "Прости меня", - а ты или простишь, или засмеёшься.

- Засмеюсь? - королева неверяще смотрела на меня.

- Да, - я легко усмехнулась, - а я потом подарю тебе музыку и танец.

- Когда?

- Не знаю, музыке ещё предстоит родиться. Я приду к тебе, туда, где ты будешь, королева.

- Приходи, я буду рада, - её глаза стали яснее, из них стала уходить смертная муть, - но странно, ты не предложила мне заклятий, чтобы вернуть короля.

- О, то, что я предложила куда серьёзнее любой магии, - я засмеялась, - да и заклятий я никаких не знаю. Ну что, королева, ты решишься стать женщиной? Решишься стать Той, Которая Выжила?

Я намерено выделила голосом слова о выживании, потому что она должна будет именно выжить или умереть - это мне было ясно как день. Королева встряхнула белокурой головкой и звонко сказала:

- Да!

- Тогда, покуда прощай, королева, - я поклонилась, взмахнув плащом, - не плачь, королева, живи, королева! - и направилась к выходу из зала.

- Постой! - я обернулась. - Кто ты?

- Не знаю, менестрель, наверное.

- Расскажешь потом?

- Может быть.

Я снова улыбнулась и вышла.

Спутница уже посеребрила дорожку на реке, с новой гранитной набережной уже доносилось пение хмельных студиозов, а я, сидя в своем кабинете в канцелярии, устало просматривал кристалл с воспроизведением вчерашнего разговора королевы Эрики с женщиной-менестрелем. Разговор был странным, менестрель вызывала вопросы, а Эрика сегодня вытребовала у короля защищенного расширения Права королевы на удаление от двора - теперь оно стало бессрочным. Право-то это брат защитил и расширил, разумеется, с большим удовольствием. Ещё бы! Королева удаляется добровольно и неопределённо надолго, и больше не будет смущать своим лихорадочным видом и коралловыми бусами (которые она не снимала ни днем, ни ночью) ни самого короля, ни его новую фаворитку - красивую и страстную черноокую Нэт. Да и двор теперь приутихнет со сплетнями о сумасшествии королевы.

Самое интересное, что юная глупышка Эрика, мало того, что дала менестрелю разрешение на неформальное обращение к королевской особе, так ещё и в точном соответствии с её советом, заполучила королевский указ о новом Праве королевы - приглашать к себе любых учёных и магистров. А вот это было уже не просто странно, это было непонятно, а потому подозрительно.

Я сделал пометку: дать поручение своим теням - разузнать подноготную этого модного менестреля и выкинул её из головы. На сегодня были вещи и поважнее, гораздо более серьёзные, чем женщина-менестрель, например, делегация эльфов, не посольство, нет - именно делегация от всех великих эльфийских домов, возглавляемая, естественно, наследником Дома Вечерней Зари. Вовсе не надо быть легендарным чтецом мыслей, чтобы понять - эльфы явились предложить брак между мною и эльфийской принцессой Лиеной (прямым потомком владыки), которой эльфы как-то исхитрились пометить ауру, чтобы моя возможная невеста соответствовала, заповеданному богиней Закону рождения Дома Тагоров.

Настораживало то, что эльфы, буквально через пару дней после прибытия, стали проситься на аудиенцию к Алексу, без каких-либо предварительных кулуарных консультаций, а ведь король так и не дал владыке определенного согласия на этот брак. Это могло значить, что владыка, поняв намек на то, что Тагорам хотелось бы иметь доступ к Оракулу, решил совершить обмен: брак на доступ, но даже если это и так, эльфы всё равно должны были бы сделать сначала тайное предложение. Нет, тут определенно была какая-то загадка, и хорошо было бы до аудиенции понять, что это за загадка. Тихий пригляд за делегацией, конечно, был, но у меня не было уверенности, что он даст какой-то результат.

Тень Виктор Скайле был катастрофически простужен: он отчаянно чихал и гундосил. Ну вот, надо же - привязалась болезнь (единственная из несмертельных), поражающая всех разумных мира, и не имеющая, толком, никаких средств для излечения. Ничто не могло воздействовать на её ход - положено седьмицу чихать, кашлять и сопливить - будешь, хоть ты сам король или архимаг.

Виктор страдал четвёртый день, что впрочем, вполне возмещалось лежанием на уютной кушетке, чтением редких исторических хроник и распитием горячего вина с пряностями. Плед был тёплым и мягким, камин уютно потрескивал, с первого этажа тянуло запахом пекущихся любимых пирогов, а за окном накрапывал первый весенний, ещё холодный, дождь. Однако хорошее закончилось с прибытием посыльного из Тайной канцелярии - Виктора вызывал начальник его управления барон Бостор.

Ознакомившись с записью беседы женщины-менестреля и королевы Эрики (благо, уровень допуска позволял это сделать без дополнительных клятв на крови), Виктор загрустил. Все знали - искать родословные и подноготные менестрелей дело долгое и неблагодарное, так как эти вралИ и путаники всё время выдумывали себе новые истории жизни, дабы выглядеть поблагороднее и не вызывать аристократическую брезгливость своим низким происхождением. Ну, оно и понятно - выступление в благородном доме, оплачивалось куда как дороже, чем вечер в таверне. Но деваться было некуда и Виктор, укутав шею тёплым шарфом, накинув капюшон и поплотнее запахнувшись в плащ, отправился к Юлаю - своему наименее лживому осведомителю в этой скользкой менестрельской среде. Юлай опасался откровенно врать тени и опаска эта вызывалась вполне реальным страхом разоблачения за подделку долгового билета гномьего банка, ведь гномы узнав имя злоумышленника, не стали бы звать стражу, а просто прибили бы того к дверям его же дома. Живым.

По старому местожительству Юлай не обнаружился, однако привратник (и дворник в одном лице) сказал тени, в какой именно дыре его можно нынче обнаружить. "Опять в кости проигрался", - подумал Виктор, - "значит, сидит на мели и будет весьма разговорчивым". Испачкав сапоги и изрядно промокнув под усилившимся дождем, тень всё же отыскал своего осведомителя и уже несколько раздраженно потребовал от него информацию о женщине-менестреле по имени Сольвейг. Юлай, услышав, о ком задан вопрос, слегка всполошился и нервно забегал по своей грязной комнатушке, нелепо дергая острыми локтями, откидывая за спину длинные белокурые волосы.

- Понимаешь, Виктор, - бормотал Юлай, - она с нами старается не сближаться, её музыка, её стихи не похожи ни на что, я тебя уверяю - нигде такого не пишут и не поют, так что она врёт, что это оркские или эльфийские песни. Она поёт в тавернах, она избегает благородных, никто не видел её истинного лица - она всё время ходит с артефактами личины и отвода внимания и она живет одна - у неё нет любовника.

Виктор, благополучно пропустивший мимо ушей опус Юлая о стихах и музыке (сочтя это, обычной в менестрельской среде, завистью), насторожился:

- А ты откуда знаешь про серые артефакты?

Юлай замялся:

- Ну, я это, в общем...

Виктор прищурился:

- Залез к ней домой?

- Ну, не домой - в комнату в таверне. Хотел посмотреть - что да как, откуда птичка прилетела.

- И что увидел?

- Да ничего особенного, только артефактов этих, всяких разных, у неё штук десять, но все на одно направлены.

- Так может она просто некрасива, или уродство какое - эти артефакты ведь не запрещены.

- Да в том-то и дело, если бы они были на красоту направлены, а то ведь все призваны делать внешность не привлекающей внимание и не вызывающей интереса.

- Так говоришь, аристократов избегает?