Читаем Истоки Нашей Реальности онлайн бесплатно

– Саша! Ну же, Саша! Пусти на свою кровать, не будь жадиной.

«Жадиной», – повторил про себя германский принц, усталым взглядом ища злосчастный флакон с кондиционером для волос.

Лучи закатного солнца проникали сквозь высокие круглые окна ванной с рамами крест-накрест и падали точно на водную рябь бежевой ванны с малахитовыми вставками. Анко согнула колени, уткнулась подбородком в выглянувшие черные шарниры и украдкой посмотрела на Сашу, не забывая передавать через взгляд алых глаз негодование от холодности хозяина. Тот наконец нашел нужный флакон среди десятков бутылок в шкафу из черного дерева и вернулся к своему стулу без спинки.

– Нанесешь его сама. Пора учиться мыться самостоятельно. Ты не маленькая, чтобы я постоянно тебя купал.

– Ты меня сделал, принял за меня ответственность, вот и купай теперь, – буркнула она.

Саша сделал вид, что не услышал ее колкость, и поставил кондиционер на стул. У него не укладывался в голове такой простой просчет. А точнее, просчеты: после включения Анко выяснилось, что она не может мыться, есть и одеваться. Зато знает пять языков. Разброс в ее способностях был настолько абсурдным, что Саша не переставал удивляться.

– Я сказала, что не буду мыться сама.

– Тебе осталось смыть шампунь, нанести на волосы кондиционер и прополоскать их.

– Не буду. Почему ты такой злой? Почему не пускаешь к себе на кровать?

– По всей видимости, помимо базовых умений, я не загрузил в тебя еще и понятие личного пространства.

– Что еще за пространство?

Саша включил встроенный в стену душевой гарнитур и направил струю воды точно на голову Анко.

– У каждого человека есть потребность в покое, когда он может заняться чем душе угодно или отдохнуть. Чтобы обеспечить себе это, он создает свое пространство. Не всегда физически существующее. У каждого человека оно свое. Проникновение в это пространство может быть расценено человеком как угроза порядку и покою его мира. Кровать, к примеру, часть моего личного пространства, и ее использование другими я считаю неуважением по отношению к себе.

– Как-то это все слишком сложно! – Анко потеряла интерес к ответу на собственный вопрос после первого же предложения и медленно водила руками под водой, чувствуя приятное сопротивление.

– Говоря проще, у людей есть вещи, которыми они не готовы делиться, потому что считают их своей собственностью. И это не делает их, как ты всегда ворчишь, жадинами. Стоит понять человека, – Саша понизил голос, – и отстать от него наконец.

Он выключил душ и принялся наносить на ее волосы кондиционер.

– Короче, ты просто эгоист. Так бы и сказал.

– Нет же, – устало протянул Саша, вновь включая душ.

Он уже не мог скрывать то, как его выматывала любопытная, неугомонная, временами наглая Анко. Провести бы в тишине хоть пять минут, но с тех пор, как в его жизни появилось это на первый взгляд хрупкое, но на деле смертоносное создание из облученного энергией ЗНР металла, тишину он мог послушать лишь ночью, и то при условии, что уступит ей кровать.

– Нет, эгоист, – твердила Анко.

Саша не собирался больше спорить и решил наглядно продемонстрировать это молчанием. Он уже не раз убеждался: чем больше будет доказывать свою правоту, тем с большим упрямством она будет настаивать на своем мнении.

– Ты даже не похвалил меня за рисунки, – обиженно напомнила она.

– Они мне не понравились. Не хотел расстраивать тебя критикой.

– И что же тебе не понравилось? – выдержав паузу, спросила Анко с нотками угрозы.

– Желтое гигантское солнце в космосе – это нереалистично. Желтым, оранжевым и даже красным его делает так называемое «атмосферное рассеяние»[1]. В зависимости от времени суток – в большей или меньшей степени. Настоящий цвет солнца – белый, и из космоса оно выглядит как ослепительный белый шар.

– Зану-у-уда! Ты станешь плохим отцом.

– Я не планирую им становиться.

– Вот и хорошо. Вот и правильно. Спасешь детей от своего занудства.

Обиделась, со сдержанным смешком понял Саша. Он знал, что надолго ее не хватит. Впереди ужин, и только от него зависело, получит ли упрямица свой любимый батат с паштетом из авокадо, или, как это бывало, будет есть любимые принцем сэндвичи с ветчиной, сыром, ананасом и зернами граната. Анко не одобряла его предпочтения в еде, считая их отвратительными и немыслимыми, но угождать ей всегда и во всем он больше не мог: со временем она стала наглеть и повышать на него голос. Обуздать ее бунтарский, неуправляемый дух можно было только ограниченным выбором и молчанием. Рано или поздно, выплеснув возмущение и осознав, что ответа ждать не стоит, Анко успокаивалась. Попытки успокоить или угодить только раздували ее самолюбие.

Когда Саша смыл кондиционер и с мытьем волос было покончено, он взял из шкафа свернутое в трубочку белое полотенце и протянул Анко.

– Вставай. Мы закончили.

Анко выпрямила ноги и легла в воду по подбородок. Она на секунду перевела на него хмурый взгляд, а затем вновь уставилась в потолок.

– Там уже должны вот-вот подать ужин, – напомнил Саша, глядя в сторону, – и, кто знает, быть может, если ты будешь вести себя хорошо…

Не успел он договорить, как в него полетели брызги воды, и черная рубашка с закатанными рукавами покрылась влажными пятнами. Ошарашенный внезапностью атаки, Саша уставился на довольную собой Анко.

– Ах ты! – с наигранной злостью воскликнула она, повиснув над бортиком и не сдерживая улыбку. – Решил подкупить меня любимой картошкой? Вот тебе!

Она набрала в ладони воды и брызнула ему в лицо так, что Саше понадобилось не меньше трех секунд, чтобы прийти в себя. Стоило протереть глаза, как он вновь попал под шквал мелких брызг, сопровождающихся победным девичьим возгласом: «Вот тебе, вот!»

– Что за ребячество? – возмущенно воскликнул он.

– Говоришь как злобный старик. А может, так и есть? Может, ты старик в теле подростка? – Она вцепилась в бортик. – Какой у тебя… э-э-э… ментальный возраст? Пятьдесят? Или сто пятьдесят?

Саша схватил со стула полотенце, оставленное для Анко, и вытер им лицо.

Несносная девчонка. Неоднократно он пожалел о том, что решил впустить ее в свою одинокую жизнь. Он даже уже не мог вспомнить, почему решился на это. Из жалости? Он проникся жалостью, в сущности, к искусственному интеллекту, который знал пять минут, и когда тот оказался не нужен, вместо того чтобы разобрать его на детали и пустить их в работу над другими проектами, недолго думая, принял одно из самых судьбоносных решений в жизни – оставить его себе. Сделать частью крохотной зарождающейся семьи, которую он давно потерял. Дать японское имя, дабы сохранить ее корни, и принять в свой дом. Несмотря на тяжелый характер Анко – по сути, ребенок, коим и была Томико Маруяма при жизни, – он с теплом готовил для нее маленькие подарки и наслаждался проявлениями ее радости.

– Ладно, – Анко оттолкнулась от бортика, – я готова выходить.

Он положил полотенце на стул, резко опустил руки в ванну и плеснул водой в Анко. На долю секунды его лицо озарила редкая широкая добродушная улыбка, каждое появление которой было для Анко настоящим праздником. В такие моменты казалось, что воздвигнутая Клюдером стена исчезала, и она могла резвиться сколько влезет.

Следующие недолгие отрадные минуты прошли в водных играх, полных смеха и девичьих визгов. Но наступил момент возведения новой стены. Саша больше не улыбался, и пыл его, мокрого по пояс, с распущенными слипшимися волосами, окончательно иссяк. Он обтер голову полотенцем, положил для Анко новое и молча вышел из ванной комнаты.

Анко жалобно свела брови и вновь согнула колени, обняв их руками. Одиночество, в котором старался оставаться Саша, было ей совершенно непонятно, и она не могла найти ни одной обоснованной причины, чтобы вести себя так отрешенно, заниматься сложными взрослыми делами, отказываться от любых развлечений и из улыбок позволять себе лишь ехидные и насмешливые. Анко казалось, что Саша почему-то боится проявлять себя с лучших сторон и, как черепаха, засел в неприступном панцире, который назвал личным пространством.

«Ну почему он такой? Почему не может быть другим? Почему такой взрослый, хотя еще подросток?»

И тогда она наконец поняла причину: «А может, ему пришлось рано повзрослеть?»

После выступления журналисты обступили Анджеллину со всех сторон, не давая ей, взволнованной до дрожи, выбраться из зала.

Это было похоже на безумие. От десятков маячивших в свете прожекторов лиц голова шла кругом. Один раз кто-то чуть не врезал ей микрофоном. Вопросы сыпались ежесекундно, смешиваясь с неумолчным щелканьем камер и возгласами охранниц. В тот момент принцессе хотелось только одного – выбраться из этого водоворота и оказаться в тихом месте, чтобы хорошенько обдумать произошедшее.

Но Анджеллина чувствовала себя в ловушке. Все сказанное перед камерами и журналистами, транслировавшими ее слова на весь ошарашенный мир, казалось вымыслом и остатком растворяющегося в памяти сна.

Она призналась в этом. В том, что ЗНР стало ее частью. В том, что, возможно, отныне она и есть его живое неуязвимое воплощение. Но надолго ли?

Охрана окружила ее и шаг за шагом вывела из зала в комнату для подготовки к выступлениям. Следом туда зашла мать.

По ее побледневшему лицу и вытаращенным глазам сложно было определить, зла она или до смерти напугана. Даже когда она выкрикнула имя дочери и принялась в раздумьях ходить по комнате, Анджеллина все еще не представляла, к чему ей готовиться.

Наконец Лавиния вдохнула полной грудью, выпрямилась и села в кресло напротив растерянной дочери.

– Зачем ты рассказала об этом? – Она пыталась унять дрожь в голосе, но тщетно. – Теперь они не отстанут от тебя. Я не уверена, что смогу тебя защитить, если только не отправлю на другой конец света и не запру в каком-нибудь бункере.

Она качала головой, смотря куда-то в сторону, и нервно прикусывала нижнюю губу.

– Прости, мама, – начала отвечать Анджеллина бесцветным голосом. – Я… Я думаю, что пора раскрыть правду. Теперь все знают о первопричине войны в Германской империи и об охоте на ЗНР. А учитывая, что отныне им владею я, они не станут…

– Да они на части тебя разберут! – Лавиния подалась вперед, и глаза ее наполнились слезами. – Мировой Совет отправит тебя на исследования под предлогом защиты и профилактики и выпотрошит, пока не найдет это проклятое ЗНР или не выяснит, как оно на тебя влияет, а твою смерть – не дай боже! – преподнесут как несчастный случай.

– Но я же живой человек. Они не опустятся до такого зверства.

– Ты очень плохо знаешь Мировой Совет. Мало кто из стран останется в стороне, а даже если и останется, то будет пристально за тобой наблюдать.

Неуемный страх поселился в глазах Анджеллины, и мать, растроганная до слез, подсела к ней и обняла дочь, поглаживая по волосам. Она заговорила тише, но оттого страх, горечь, злость и в то же время материнская любовь чувствовались Анджеллиной лишь сильнее:

– Неужели, доченька, ты думала, что после такого тебе позволят спокойно жить как раньше? Это все нужно объяснить. Заявить о неудачной шутке, дезинформации, да о чем угодно, лишь бы замылить им глаза и отвести от тебя внимание.

– Думаешь, они убьют меня? – прошептала Анджеллина.

– Я не позволю им даже пальцем к тебе притронуться, милая. Пусть только попробуют. Мне плевать на ЗНР, войну и интриги, которые они тайно плетут, нося маски непогрешимости и благородства, но если они хотя бы заикнутся о какой-нибудь проверке или эксперименте, я их убью.

– Мама! – Анджеллина отстранилась от нее. – Это не достойно королевы.

Лавиния ласково провела ладонью по ее щеке.

– Про титул можно забыть, когда речь идет о безопасности твоего ребенка. Но ты права, я вспылила. Учитывая, что ты принцесса Делиуара, который, по сути, принадлежит Марголисам, они вряд ли будут напирать и постараются сначала мягко намекнуть на обследование. Я поговорю с Дирком. Он поможет нам замять эту тему. Но отныне ты никуда не выйдешь без охраны. Прошу, только без твоих побегов, хорошо? Ситуация очень напряженная, я бы даже сказала, опасная, и ты должна безвылазно сидеть во дворце, пока все не устаканится.

– Ты думаешь, они поверят в то, что я все придумала?

– Как минимум им придется сделать вид из уважения к Дирку. Но опасность сохранится.

– Я все равно считаю, что поступила правильно. Быть может, навлекла на себя беду, но теперь исход войны может измениться. Великобритания под давлением Мирового Совета может отступить.

– Ох, доченька. Ты такая наивная, что душа разрывается от одной только мысли, сколько разочарований тебе предстоит пережить. Мировой Совет вряд ли что-то сделает.

– Что ты имеешь в виду?

К ним трижды постучались, и в дверной проем просунулась охранница со словами:

– К вам пришел Саша Клюдер и настойчиво требует встречи.

– Мы сейчас не готовы…

– Нет, пусть заходит! – перебила мать Анджеллина и взяла ее за руку. – Позволь поговорить с ним наедине.

– Я хочу остаться. Отныне мне нужно знать обо всем, что тебе говорят.

– Тебе лучше выйти и успокоить журналистов.

Лавиния скривила губы.

– Хорошо, я что-нибудь придумаю.

Она поцеловала дочь в лоб и вышла из комнаты. Гомон журналистов за дверью усилился и отчетливо слышался, даже когда в комнату зашел Саша и закрыл за собой дверь на замок.

Анджеллина смяла брюки в кулаках и опустила виноватый взгляд. От судорожного вздоха принца сердце тревожно сжалось в преддверии разговора.

– Я не буду ругаться… – начал Саша приподнятым, но напряженным тоном, почти задыхаясь от волнения, точно пытался что-то внушить себе или сдерживался. – Это будет некультурно и некомпетентно с моей стороны кричать на королевскую особу… Даже если та поведала всему миру секрет и не только обесценила мои двухмесячные страдания в плену, но и подвергла опасности себя и целое государство!..

– Простите меня, Саша!

– Простите?! – удивленно уставился на нее он и встал напротив, качая головой. – О, принцесса, если бы проблемы можно было решать так незатейливо! Вы просто… Просто… Я считал вас умным человеком, а вы оказались легкомысленной дурочкой, которая руководствуется эмоциями, а не логикой!

– Дурочкой?! – Она вскочила с места. – Да вы… Да как вы?.. Грубиян! Невелика разница между вами и уличным необразованным…

– Ты даже не представляешь, что натворила! Я два месяца молчал под нечеловеческими пытками, а ты взяла и…

– А никто и не обязывал вас молчать. Кто же виноват, что вы такой упрямый? И с каких это пор мы перешли на «ты»? Я вам этого не разрешала.

– О, простите мою оплошность! – Саша развел руками, и на секунду его лицо скривили насмешливая улыбка и жалобно вскинутые брови. – Нелегко соблюдать формальности, когда из-за эмоций одной легкомысленной принцессы к чертям летит судьба твоей страны.

– Я хотела как лучше! Я думала, что тем самым сбавлю градус напряжения.

– Тогда я начинаю сомневаться в ваших умственных способностях. Если такой метод кажется вам спасением положения, то что же вы тогда можете назвать его разрушением?