Читаем Испытания онлайн бесплатно

А ведь старалась забыть его! И удавалось, когда повседневность оказывалась такой объемной и захватывающей, так напряженно пульсирующей токами и пронизанной вихрями, что Ольга растворялась в ней со всей своей великой любовью.

Известны Сады Бомбея. Яркая тяжелая масса зелени на металле. Деревья и кусты уцепились за тонкий слой жирной, сдобной земли, покрывающей металлический каркас водохранилища. Ольга не раз глядела на Сады Бомбея, забыв, что ее любовь, в сущности, такая же, на металле.

Тогда, в Индии, Ольга не умела отделить себя от могучей знойной плоти, окружающей ее и жаждущей существовать — вбирать в себя нероссийскую красу пальм, баньянов, океанских волн, диковатых, как необъезженные жеребцы; воздух, солнце, звезды, космос.

Однажды на Бхилаи Ольга подошла ночью к окну, плотно задраенному от беспощадной круглосуточной жары, отдернула штору и отпрянула: стекло снаружи, все сплошь, кишело крохотными цепкими существами.

Ольга не умела отделить себя от плоти, стремящейся окрыленно подняться в своем существовании от того высшего рубежа духовности, на котором только любовь и смерть; ни времени нет, ни расстояний, ни тем более таких «мелочей», как: встречается ли она, Ольга Пахомова, — не мысленно, не воображаемо, а в будничной повседневности — с ним, Андреем Ваграновым?

Но завтра эта «мелочь» грозила заслонить для Ольги все на свете: завтра Ольга неизбежно увидится с ним, хотя вот уже три месяца — с момента приезда Вагранова сюда, в старый русский город, областной центр, — она избегает возможных встреч. Завтра увидится. Он узнает ее. Или не узнает. Он редактор газеты и, конечно, приедет на открытие выставки. И Ольга приедет. Директор завода Озолов чуть ли не приказом обязал всех командиров производства: «Наша выставка!» На средства озоловского завода был построен огромный выставочный павильон — стекло и бетон — в старом парке на берегу реки.

Длинный щит с этим объявлением был укреплен на стене древнего русского монастыря. И оказалось, что массивная простота монастырских ярусных башен гармонирует с лаконичным силуэтом электромотора, изображенного на щите.

Мощные лампы дневного света властно распоряжались июньскими сумерками, обостряли воображение. Поздние прохожие оглядывались на объявление. Ольга притормозила свой «Москвич» и тоже оглянулась.

…Сколько ни повидай разных мест на Земле, нигде не почувствуешь мощных противоречий нашего времени так, как в древнерусском городе. Нигде так не испытаешь столкновения ритмов, сотрясающих все существо планеты. И нигде так внезапно и остро — будто просвет из суеты будней в бесконечность — не вдохновит тебя мысль о возможности гармонии в жизни человечества. Может быть, потому, что математические основы древней архитектуры России, подлинные чудеса композиции, поиски и утверждение закономерностей — все это близко современным процессам технической революции? А может, потому, что скоростной ритм огромного завода вторгается в сохраненную архитектурой атмосферу давних неторопливых веков.

Возможность гармонии в жизни человека… В целом. В конечном счете, так сказать. Но, наверно, никогда не будет гармонии в жизни каждого человека. Во всяком случае, в ее жизни — в судьбе Ольги Пахомовой, главного экономиста завода, имеющей хорошего, умного мужа, вырастившей двух дочерей.

Ольга резко вытолкнула «Москвич» из белесой полосы света возле монастырской стены. И долго еще вычерчивала стремительные прямые линии и крутые углы на уже пустых улицах и площадях…

Эта июньская ночь оказалась беспокойной не только для Ольги Пахомовой.

Уже давно городская студия молодых художников получила в горкоме комсомола разрешение участвовать в оформлении выставки, «добро» на все свои картины. И неожиданно загорелся сыр-бор из-за акварели работницы озоловского завода. Два больших квадрата рядом: один — пестрый, другой — сплошь черный. Подпись: «Русское поле». Возникли возражения уже в павильоне, на последнем этапе оформительской спешки. И до резкости дошло: «Мазня, абстракционизм». Впрочем, снять с выставки «озоловский» экспонат без ведома самого Озолова никто не осмелился. Тем более что еще днем секретарь парткома завода настаивал на полной авторской подписи под акварелью: «Мария Боброва, монтажница из бригады Александры Матвеевны Лаврушиной». Очевидно, секретарь парткома считал акварель как бы компенсацией за отсутствие на выставке панелей — продукции бригады: представить их завод не успел.

В час ночи позвонили Федору Николаевичу Озолову домой, все хорошо знали его девиз: «По любому делу моего завода обращайтесь ко мне в любое время суток!»

Озолов приехал вместе с председателем завкома Евдокией Ворониной, благодушно объяснил, что секретаря парткома будить не стали, ибо молодожен. На акварель Бобровой директор завода едва взглянул, сняв дымчатые очки. И удивил всех, не высказав ничего определенного: «Я идеологией не занимаюсь. Обращайтесь к первому или к Черенцову».

Помялись и позвонили секретарю обкома партии по промышленности Черенцову. Трубку взяла жена: «Господи, как не совестно в такой час! Ведь у него недавно…» Тут же глубокий баритон Черенцова: «В чем дело?» Выслушал. И с несвойственной ему резкостью: «Если мазня, снимайте… Значит, молодые художники еще не тянут на большой показ их работ. Надо будет с ними объясниться».

Помялись и сняли не только акварель Бобровой — все картины молодежной студии. Ведь в самом деле ненужная затея: им лишь бы к славе пробиться!..

А Федор Николаевич Озолов, прощаясь, подчеркнул, что подсказанное товарищем Черенцовым решение хотя и суровое, но, наверно, правильное.

К девяти утра — к назначенному часу осмотра выставки почетными гостями — директор завода приехал бодрый, словно не было у него бессонной ночи. Лишь двое — Воронина и спортивный обозреватель местного телевидения Рубилин — догадывались, что Федор Николаевич придает ночному эпизоду большее значение, чем намерен показать.

Евдокия Алексеевна Воронина работала с Озоловым не первый год и догадку свою строила на бормотании директора в машине в ночном рейсе и утреннем: «Вот вам и разностороннее духовное развитие».

Догадка Ивана Филипповича Рубилина основывалась поначалу на скороспелом слухе: «Монтажница нарисовала такую абстракцию, что даже Озолов не смог защитить свою работницу: Черенцов велел убрать с выставки и ее картину и заодно все остальные!»

А когда, немного опоздав, Рубилин вошел в зал, он с профессиональной наблюдательностью отметил, что директор завода раздражен. У Озолова довольно высокий голос и характерная интонация с нажимом на каждое слово. Если директор в дурном расположении духа, интонация выявляется более отчетливо. Так было сейчас.

Ретроспективно Рубилин отметил еще один признак того, что обстановка в павильоне была накаленной: Артемюк, заведующий промышленным отделом газеты, уже ушел, Рубилин столкнулся с ним в дверях зала; Артемюк уклонялся от участия в спорах авторитетных лиц, дабы не оказаться солидарным с побежденными и «не уронить авторитета газеты». Однако он оставался самым информированным среди местных журналистов.

— Никаких неожиданностей в связи с отменой показа картин? — поинтересовался Рубилин.

— Московские художники уже успели узнать, — сообщил Артемюк. — Звонили в редакцию… Озолов ловко переложил ответственность на Черенцова… А в зале пока о картинах речи нет.

— …Да, на бюро обкома я доказывал и здесь повторяю, — услышал Рубилин, уже войдя в зал, раздельно и крупно падающие слова директора завода, — плохо работает рычаг планирования. Не умеем использовать преимуществ социалистической системы!

— В статье я вычеркнул бы такое рассуждение как общие слова, — улыбнулся Андрей Степанович Вагранов.

— Конкретней? Пожалуйста. — Озолов отвечал Вагранову, но смотрел на Виктора Дмитриевича Черенцова. — В капиталистических странах направляют развитие промышленности требования рынка. Направляют стихийно. Азбучная истина. И другая, столь же конкретная: мы развиваем народное хозяйство продуманно, используя мощный рычаг планирования. Но вот вам еще одна печальная конкретность: мы далеко не всегда этот рычаг искусно используем, стараемся дать всем все поровну. А в результате…

— Вы не правы! И у нас и в братских странах рычаг планирования используется совсем неплохо! — перебила директора Ольга. И Рубилин увидел, что, говоря это, его жена побледнела. Ей никогда не случалось загореть так, чтобы нельзя было заметить, краснеет она или бледнеет. — Помните, Виктор Дмитриевич, мы с вами были от Комитета защиты мира?.. Венгры определили, какие объекты важней!

Вагранов мельком безразлично взглянул на Ольгу. Секретарь обкома партии одобрительно кивнул ей. Рубилин знал, что тот ценит ее, работоспособного, думающего экономиста. Она была лектором обкома. Ее включали в различные комиссии по проверке экономических аспектов отчетности предприятий. Выступления Ольги Пахомовой на партийных конференциях и активах обычно были удачными. Но она могла — именно так, как сейчас, — заговорить неподготовленно: иногда удачно скажется, иногда нет. Впрочем, в отличие от прежних подобных же вспышек Ольга сейчас не выглядела растерянной. Наоборот: ее внезапная бледность уже прошла, она была спокойна и, как всегда, спортивно подтянута. Более того: ее лицо, которое обычно, несмотря на слабые линии морщин, казалось более подростково-мальчишеским, чем женским, сейчас прямо-таки светилось спокойной умиротворенностью. «Вроде бы не переживает, что Вагранов ее не узнал!» — удивился Рубилин.

Андрей Степанович Вагранов был назначен сюда из Москвы уже три месяца назад, но Рубилин видел его впервые. Высокий. Сутуловатый. Навал седины над крутым лбом. Небольшие глаза. Красивый рот. Рубилин старался угадать, что же именно так поразило и покорило когда-то Ольгу в этом человеке? Улыбка у Вагранова едва заметная и тут же исчезающая, словно ей непривычно на сосредоточенном лице с очень внимательными глазами. Однако успела смягчить лицо эта улыбка, да и реплику Вагранова по поводу неконкретности рассуждения директора она тоже смягчила.

Работая спортивным обозревателем, Рубилин постоянно видел поединки характеров, темпераментов, талантов. Изучал их и описывал. Профессиональное чутье подсказывало ему возможность драматической коллизии в сегодняшней встрече руководителей области, не говоря уже о возможности личной драмы для него самого, Ивана Рубилина.

Ольга с ее обычной прямотой заявила ему когда-то, что он кажется ей похожим на Вагранова. Иначе сказала, но смысл такой. Рубилин предложил ей расписаться, и до сих пор помнит слово в слово ее ответ: «Знаешь, расписываться не будем. Да, пожалуй, да, конечно, не будем. Ты мне нравишься потому, что похож темпераментом — и внешне немного — на другого человека. Может быть, я тебя полюблю, если смогу забыть его. — И прямо-таки попросила: — Может быть, ты, Иван, постараешься сделать так, чтобы я его забыла?»

Ну что же, она фактически предложила Рубилину соревнование с неким «другим человеком», имя которого назвала лишь много позже. Рубилин, спортсмен по натуре, согласился на борьбу. Он даже рассмеялся тогда с нарочитой легкостью: «Говоришь, постараться, чтобы ты его забыла? Ладно, посмотрим, кто кого!»

Другой женщине он, пожалуй, не ответил бы так — увидел бы в ее прямоте оскорбительную бестактность. Но то, что в другой почти наверняка показалось бы оскорбительным, в Ольге — так чувствовал Рубилин — было естественным благодаря ее почти наивной искренности и доверчивости.

До встречи с Ольгой отношения Рубилина с женщинами строились почти автоматически, как бы независимо от его воли, по одной и той же схеме: начинались поцелуем и кончались женскими слезами. Схема оставалась неизменной, даже когда Рубилин пытался окружить ее усложненным орнаментом: встреча на вечере в редакции, в театре, в ресторане, на стадионе; его квартира, ее квартира, однодневный дом отдыха, поездка вдвоем на курорт… Все равно дело заканчивалось упреками и горечью.

С Ольгой получилось совсем не так. Впервые увидел ее в Москве, перед самой войной, на Всесоюзных конных соревнованиях по троеборью. Приехал писать о них как специальный корреспондент газеты, редактором которой теперь назначен Вагранов.

Стоял тогда Рубилин возле самого трудного препятствия: глубокая канава с торчащими из нее зубьями, а между ними — поперечные брусья. Рубилин так никогда и не узнал названия этого страшилища, как виделось оно ему, теннисисту и шахматисту… Все произошло мгновенно. Тоненький всадник хлыстом и низким гортанным выкриком послал лошадь на препятствие, задние копыта лошади задели за перекладину, маленькая фигурка перелетела через вытянутую, как орудийный ствол, лошадиную шею — и плашмя на землю. Рубилину показалось, что дрожащая от напряжения лошадь наступила копытом на голову всадника; когда врач, санитары и журналисты подбежали, тонкое, немного мальчишеское лицо под шлемом было залито кровью. Девушка пробормотала, что-то вроде: «Помогите!» Но имела в виду совсем не медицинскую помощь. Она слепо схватила Рубилина за борт пиджака, быстрым жестом объяснив, что он должен подкинуть ее в седло. Рубилин так и сделал.

— Типично Оля Пахомова! — воскликнул кто-то, провожая взглядом всадницу. — Типично за команду!

— Травмы нет, глубокая ссадина. Но испугаться могла бы, а если бы сошла — вся команда навылет! — прокомментировал еще кто-то.

Возможно, чувство команды, чувство локтя, которое всегда привлекало Ивана Рубилина в спортсменах, и сблизило его с Ольгой. Всю войну помнил Рубилин о ней, хотя других женщин, как говорится, не чурался.