Читаем Испытание онлайн бесплатно

Коля Бусыгин первый раз в своей жизни шел на завод не просто как сын литейщика, старого большевика Александра Бусыгина и не как «фабзаяц», а как равноправный рабочий человек. В кармане у него пропуск на завод имени Кирова, знаменитый Путиловский, и это, казалось бы, самое обычное, рядовое дело — получил пропуск на завод — настраивало пятнадцатилетнего паренька на особый лад, и он тихонько про себя напевал: «За далекой, за Нарвской заставой парень идет молодой».

День был весенний, теплый. И небо было чистым, пустынным, лишь кое-где по ярко-голубому пространству плыли пухлые, белые облака. Из сквера около клуба имени Газа, где росли березы, тянуло горьковатым запахом еще не лопнувших почек.

Медленно идя по асфальту, Коля внимательно присматривался ко всему, что встречалось по дороге, безотчетно пытаясь сопоставить с окружающим его миром то, что переживал и чувствовал в эти минуты.

Вот клуб имени Газа… Когда еще жив был отец и Коля шел с ним этой же дорогой на Путиловский, Бусыгин-старший называл Газа Ваней и рассказывал удивительную историю о том, как в восемнадцатом году Ленин поручил команде путиловского бронепоезда конвоировать груз из Петрограда до границы. А груз этот был — полтора миллиарда марок золотом, которые молодая Советская Республика должна была выплатить Германии по Брест-Литовскому договору. Комиссаром бронепоезда был путиловский рабочий Иван Газа, друг отца. Команда бронепоезда пережила в те дни столько приключений, что даже героям кинофильма «Красные дьяволята» и не приснилось: хватило бы на несколько таких фильмов.

— Доставили? — с тревогой спрашивал Коля у отца.

— Что?

— Золото.

— Доставили, — угрюмо ответил отец. — Доставили. — Он долго и надрывно кашлял, потом, успокоившись, сказал: — Хоть бы подавилась проклятая немчура тем золотом…

— А Газа?

— Что — Газа… Приехал Ваня, стал партийным вожаком на заводе. Комиссаром так и остался… С Кировым сейчас работает, под его началом.

Отец рассказывал десятилетнему сыну о тех, кто видел на заводе Ленина, кто штурмовал Зимний, воевал с Юденичем, кто сделал на Путиловском в двадцать четвертом году первый трактор «Фордзон-Путиловский», построил первые советские танки, кто знает Сергея Мироновича Кирова. Говорил о своих друзьях, героях гражданской воины, например о Ване Огородникове… Его именем теперь назвали длинный, широкий проспект, всегда очень людный и шумный. Участники штурма Зимнего наведывались к ним в дом и после смерти отца в тридцать четвертом, эти поседевшие в боях, на нелегкой работе в литейке большевики-путиловцы не забывали семью своего товарища. И мать, Мария Павловна, сестры Клавдия и Людмила, брат Виктор всегда радушно встречали приятелей отца, потчевали их чем могли и с интересом слушали рассказы бывалых людей.

…Вот и заводская проходная.

Николай подошел к старику-вахтеру дяде Феде, которого давным-давно знал. Обычно Бусыгин не останавливался, а, кинув на ходу: «Привет, дядя Федя», — выходил на заводской двор.

Сегодня все было иначе. Бусыгин подошел к вахтеру, не спеша вынул из кармана заводской пропуск в красных корочках и протянул его дяде Феде. Вахтер, будто впервые видит этого крепкого, не по годам рослого, вихрастого подростка, взял пропуск, внимательно посмотрел на фотографию, потом перевел взгляд на Колино лицо и… не сдержал улыбки.

— Вон как! Рабочий класс, стало быть. Явился, не запылился, — добродушно сказал старик, поглаживая седые, прокуренные усы. — Та-а-ак, путиловец молодой. Счастливого тебе пути, сынок. — Вахтер протянул Бусыгину пропуск.

В это время мимо вахтера, кивнув старику, прошел высокий, очень стройный, с широкими плечами мужчина. Дядя Федя, глядя вслед широкой спине рабочего в кожанке, шепнул:

— Демин… Василий Иванович… Знаменитый сборщик из «СБ-2». — И добавил совсем тихо, как бы по секрету: — Между прочим, известный боксер, сам видел его в деле. Может вложить ума по всем правилам. Высший класс. Иди за ним. Держись Демина — человеком сделает. Ну, ни пуха пи пера, малец!

— Спасибо, дядя Федя. — И Бусыгин поспешил за человеком в кожанке.

Начальник цеха сидел в своей скромной конторке и пил чай — это было его любимым занятием в редкие минуты, когда возможна была передышка. Блестящий никелированный чайник стоял на электрической плитке. Крышка чайника мелко дрожала.

— Здравствуйте, — глубоко вздохнув, сказал Бусыгин.

Начальник цеха ответил: «Здравствуй, здравствуй!», — и взглянул на светловолосого крепыша, взял у Николая его новенький заводской пропуск, направление отдела кадров и внимательно, поверх очков, как бы насупившись, посмотрел на молодого рабочего.

— Ну так, — деловито и вместе с тем тепло сказал начальник цеха, — так. С чего начнем? Ты, стало быть, сын Александра Бусыгина?

— Сын.

— Знал твоего батю, знал. Распрекрасный литейщик был, мастер первого класса. Отчего помер-то?

— Туберкулез…

— Да, по тем временам — профессиональная болезнь… Та-а-ак… Так чему ты обучен, Бусыгин, к чему душа твоя тянется, а? А может, в контору: там не железо, а бумага. Оклад — соответственно. Костюм чистенький, галстук. А у нас что — танки, железо, руки в масле, спецовка в жирных пятнах. Ну?

Бусыгин видел добрые, улыбающиеся глаза начальника цеха, понимал, что ни в какую контору он его не пошлет, а просто «испытывает характер».

— Мне к танкам… В бригаду Демина…

— Ах, к танкам, — вздохнул начальник цеха, — а ты хоть издали танк видел какой-нибудь?

— Видел. Т-28.

— Это уже не танк, Бусыгин, это — история, друг любезный, пройденный путь… Ну, а Демина видел, что о нем знаешь?

— Классный сборщик, золотые руки.

— Верно. Феноменальный товарищ, пролетариат высшей закалки — и мозгами богатый, и силой господь бог не обидел. С ним не пропадешь. Ну, будь по-твоему. Иди к Демину. Попросись в его бригаду. — И увидев недоуменный взгляд Николая, добавил: — Попросись: Демин любит, чтобы его попросили. Иди, я за тебя тоже походатайствую. Главное — не тушуйся, не спеши, но поторапливайся.

Когда Николай вместе с начальником цеха пришел на участок бригады Демина, ни одного человека он не увидел. Стоял огромный черный танк неизвестной Бусыгину марки, без пушки, и оттуда, из чрева этого стального чудовища, время от времени раздавались звуки, будто забавляясь, кто-то выстукивал там молоточком по железу.

— Василь Иваныч! — позвал начальник цеха. Из открытого верхнего люка стальной громады сначала показалась голова Демина, потом он высунулся по пояс.

— Слушаю, — сказал Демин.

— Вылезь на минутку, разговор есть.

Демин ловко вылез из люка на борт танка и спрыгнул на пол. Подошел.

— Ты Бусыгина из литейки помнишь?

— Помню… Все кашлял… Этот?

— Этот. А вот его сын. Николай. Пришел из ФЗУ и заявил категорически: хочу к Демину. «Почему, спрашиваю, к Демину, у него и без тебя полный комплект кадров». Отвечает: «Это человек-легенда, о нем весь завод гудит: лучшего мастера по сборке на свете не сыскать».

Демин улыбнулся, улыбка у него какая-то необыкновенно светлая, приветливая.

— Да ладно уж, — говорит он и протягивает Николаю руку — большую, сильную, с горячей ладонью.

— Так это он, Бусыгин, так говорит. Я-то понимаю: хочется парню задобрить бригадира.

— И вовсе нет! — вспыхивает Николай. — Это мне дядя Федя сказал.

— Какой дядя Федя?

— Вахтер.

Начальник цеха буквально зашелся от смеха, смеялся он заразительно, как смеются все хорошие люди. Тихо посмеивался и Демин.

— Говоришь: дядя Федя сказал? Ну, тогда все, добавить нечего. Берешь его, Василий Иванович?

— Пусть остается. Только я ведь строгий очень, поблажек не делаю, спрашиваю по всем статьям. Чтоб без обид, парень. Как?

— Согласен! — твердо ответил Бусыгин.

— И еще вот что, друг-приятель, — сказал серьезно и строго начальник цеха. — То, что здесь увидишь и узнаешь, — ни-ни. Никому. Матери родной — нельзя. Строго секретно. Военная, государственная тайна. Понятно?

— Понятно.

— Ну, Бусыгин, расти большой. Будь достойным своего отца, звания путиловца. В добрый час! Василь Иваныч, тебе вручаю парня, доверяю.

— Спасибо, — серьезно ответил Демин.

Бусыгин безмерно гордился, что он — путиловский, что в кармане у него самый настоящий заводской пропуск с «фоткой» и не куда-нибудь, а в цех «СБ-2», то есть туда, где строят танки. И все-таки в полной мере понял Николай Бусыгин, что значит кировское воспитание, путиловские университеты, когда наступила пора жесточайших испытаний.

В бригаде его тщательно учили. Молча, терпеливо, обстоятельно. Что бы ни делал Демин, он звал к себе Бусыгина: «Никола, ко мне!» Василий Иванович показывал, как подступиться к тому или иному узлу, как сноровистее выполнить работу. Все приговаривал: «А ты кумекай, Никола, кумекай, что к чему». И когда Бусыгин умело и ловко выполнял задание бригадира, он добродушно и спокойно добавлял: «Вот и докумекал».

— А можно так? — воодушевленный похвалой, спрашивал Николай, пытаясь сделать по-своему.

— Тоже правильно, — улыбался бригадир. — Только ты прикинь, друг-приятель: как будет удобнее и быстрее. Приемов работы много, а самый лучший — один. Ищи… Мы с тобой этим и занимаемся.

Целыми рабочими сменами они стояли (или лежали согнутыми в танке) рядом, перебрасываясь двумя-тремя словами по ходу дела. Бусыгин перенимал и сноровку Демина, и его повадки, и манеру говорить — коротко, сжато. На собраниях бригады, когда обсуждался план работы или подводились итоги сделанного, он был со всеми на равных. Правда, Николай помалкивал, потому что если вдруг заговорит, кое-кто смотрел на него с изумлением, словно хотел сказать: «Смотрите-ка, а наш-то…» Но Демин в такие минуты всегда перехватывал эти взгляды и тут же обращался к Бусыгину:

— Говори, Никола, не стесняйся.

Бусыгин высказывал свою точку зрения, чувствуя (с каждым днем все больше), что стал в бригаде своим, бригада как бы признала его полноправным товарищем.

Любили Демина самозабвенно.

Сколько наслушался Бусыгин легенд о своем бригадире, в которых выдумка перемешивалась с правдой.

Всего несколько месяцев прошло с тех пор, как окончилась война с белофиннами. В последних числах ноября тридцать девятого года возле селения Майнила на советско-финляндской границе с финской стороны был открыт огонь по нашим пограничникам. Началась война. Жестокая. Кровопролитная. В марте сорокового года она закончилась. И на заводе знали, что на важнейших участках фронта проходили испытания новые танки, созданные путиловцами. Знали здесь и тех, кто проводил эти испытания: Константин Ковш, Михаил Лавренко, которому присвоили звание Героя Советского Союза, Александр Куницын, Петр Игнатьев… Все они были рабочими цеха «СБ-2».

Всегда улыбчивый, веселый Саша Куницын сказал о Демине:

— Василий Иванович сам испытывал «КВ». Я видел его, когда мы разгружались на Черной речке.

Бусыгин спросил об этом Демина.

Он, смеясь, отмахнулся:

— Заливает. Не был на Черной речке. Не мое это дело: я танкостроитель, а не испытатель. Но кое-что и на мою долю пришлось. Ты вот что запомни, Никола: раз тебе поручили сборку машины, ты должен уметь с ней делать все, что она действительно умеет делать. Знать ее капризы, характер, повадки, возможности. Мы что делаем? Танки. Может, люди завтра на них воевать будут. Так? А вдруг какая-то недоделка — скрытая, невидимая, какую никакой военпред не заметит… Кто в ответе?

— Конструктор, — говорит Бусыгин.

— Правильно, конструктор… Но ведь и ты не посторонний, ведь через твои руки все винтики-болтики проходят, ты их своими пальчиками каждую ощупываешь. А если смотрел, не глядя, лишь бы номер отбыть, проглядел, прохлопал, упустил? Перед народом, перед танкистами кто виновен?

— Я виновен. Допустил мелкую безответственность.

— Правильно понимаешь: ты в ответе. Мелкой безответственности не бывает. В мелочах, Никола, друг-приятель, яснее ясного проявляется твое отношение к делу, к своему долгу, к людям. Верно я говорю? Ага, верно. Видел я таких парней, которые быстро усваивают, что главное — беречь себя, любой ценой. Это нелюди, а шлак, отбросы! — зло сказал Демин. — Согласен?

— Согласен.

— Хорошо, что понимаешь суть, Никола. Знаю такой случай: на сборке проявили халатность, а если бы проглядели, каково было бы экипажу в бою? А все почему?

— Безответственность, — сказал Николай. Ему очень хотелось знать подробности, по не посмел спросить.

— Правильно. Верно думаешь, друг-приятель. И потому, хотя ты скромно называешься просто сборщик, слесарь-сборщик, а на самом деле ты — ответственный товарищ, ответственное лицо. Сборщик — это только профессия. Чтобы хорошо свое дело делать, ты еще, друг-приятель, должен быть ответственным лицом. И еще особый талант нужен. Виртуозность. Стало быть, что нужно сборщику танков в первую очередь?

— Талант…

— Правильно. Нужно беспредельно любить свое дело и чувствовать высокую ответственность.

Николай успел заметить, что Демин говорил «правильно» даже в том случае, когда ему отвечали невпопад. А потом, сказав «правильно», высказывал действительно правильную, с его точки зрения, мысль, которую ему хотелось внушить собеседнику. И делал он это чрезвычайно осторожно и тактично, чтобы не обидеть человека, не унизить, не подчеркнуть его незнание. Наоборот, он в разговоре с Бусыгиным всегда стремился подчеркнуть, что он, Бусыгин, многое правильно понимает и о многом зрело мыслит. Такого бригадира разве можно не полюбить? Да за такого в огонь и воду!

Жила бригада Демина поразительно дружно. Высоких, громких слов здесь не любили. Зато, когда в «СБ-2» приносили чертежи какого-нибудь нового узла, подолгу простаивали перед ними, как бы обдумывая коллективно, как к новому делу подступиться. А если случалась неудача, кропотливо, не жалея времени, исследовали, а как это могло случиться? Не бранились, не спихивали вину друг на друга, а именно исследовали. Все понимали, что каждая ошибка в их деле могла стоить жизни. Жизни танкиста в бою.

Летом, пообедав, шли к заливу. Берег был завален ржавым железом, отливками. Деминцы садились на теплых от солнца отливках, курили, смотрели в далекую глубину залива и вели разговоры. Мечтали. Строили жизненные планы. Говорили о своем ремесле. О заводских новостях. И, конечно, говорили о танках. Обсуждали их конструкции, огневую мощь, маневренность. Сравнивали один танк с другим, одну конструкцию с другой. Эти «посиделки» длились недолго — минут двадцать. Для Бусыгина они стали «танковым университетом».

Вечером 21 июня сорок первого года Николай решил пройтись по городу, побывать на проспекте 25-го Октября, как тогда называли Невский.

Июньский вечер мало чем отличался ото дня — было светло и празднично, масса гуляющих, на каждом углу продавали цветы, особенно много было тюльпанов самых разных оттенков. Из окон ресторанов на проспект вырывалась музыка.

В воскресенье, 22 июня, Бусыгин встал рано, сделал зарядку, позавтракал и, захватив чемоданчик со спортивным инвентарем, отправился в Шереметьевский парк.