Читаем Исповедь онлайн бесплатно

Исповедь – из уст моих вытесняемое слово душит моё пространственное чутьё пряным ароматом непреложной истины. Вы мой досужий читатель, томно раскинувшись на низенькой складной софе или же сидя за отполированным письменным столом, чья эмалевая гладь полна царапин схожих на скрещение нью-йоркских дорог и заставленным грудой ещё не истлевших по важности бумаг. Вы становитесь бессрочно свидетелем безучастных глаз. Представ пред вами жалким подсудимым, я выношу на ваш благочестивый и неумолимый суд свою многостраничную исповедь носящее в иудаизме наименование «виддуй» или же в исламе «тауба». Впрочем, вы вольны сами именовать её как вам безумолчно подсказывает ваш религиозный постулат, мне же остаётся лишь только тлетворно питать надежду на то, что ваше количество превзойдёт каноны мировых стандартов правосудия.

Исповедь, да нестерпимо ни отметить синтаксическую схожесть двух начальных букв со словом истина, но в ту же очередь, если в вас превалирует семя благодушного поэта, от вашего внимания не сокроется трезвое осознание безысходной и беспросветной попытки отыскать к обоим словам вербальную рифму.

Поэт поэтов в своём детище извещал «in vino veritas»[2] правда, похоже, открещивался от концовки латинского эпитета «in aqua sanitas»[3]. Но я с ненарушимой твёрдостью воззрения убеждён, что невыносимо отрицать существование бескрайней параллели между двумя единодушными словами. Хотя со мной вознамерятся, не прийти к соглашению и примутся с надменной спесивостью препираться n-ое число тщедушных филологов.

Исповедь, какое сладостное благозвучие согласных букв и мягкость последнего слога, понуждает отведать данное словесное кондитерское изделие в виде испёкшихся виниловых пластинок вращающее свой диск на прилавках шумного рынка. Многие несокрушимо веруют до одури, что это неотвязное желание отпущение содеянных прегрешений. Взбираясь на настоящий нерукотворный помост моего безутешного признания, я отважусь обнажить пред вами бестелесную душу моего бесстыдства и умо-помрачённого вожделения быть принадлежностью плотоядной любви.

Pardon. Совершенно выпустил из памяти необходимость представиться вам, тем самым не выказав своему добросовестному читателю британскую politeness[4].

Меня прозвали Эмилем, и насколько мне признавалась моя непроницаемая maman, она неустанно твердила мне, будто я являюсь носителем имени нежнее природного звука и даже по произношению чуть легче летящего пуха, сопоставимого, быть может, взлёту мохнатых бабочек на крылышках, которых пролегает россыпь красочных узоров. Не будьте суровы! Помилуйте её за музыкальную сентиментальность, будучи француженкой, она неизменно теплила вездесущую надежду в глубине души своей стать певицей недосягаемых подмостков Парижа. Да что там Парижа, когда её еженощные грёзы давали ей непреложное обещание безудержных оваций в «Ла Скала», «Teatro alla Scala»[5] если говорить на исконном языке. Правда её сопрано не щадило наше кровоизлияние ушей и к глубокому сожалению не дотягивало до уровня заданного незабываемо-величайшей Марией Каллас[6]. Но любовь моя к ней таилась именно в этих самых причудливых мелочах личностной характеристики моей maman.

Обладая вышесредним ростом, если быть точнее (в метрах сто семьдесят восемь) и чахлым телосложением, моё corps[7] свидетельствовало против моего здравого состояния. Мирские обыватели всегда нарочито приписывали мне пагубные привычки, оценивающие меня исключительно по внешнему лоску. Тонкие губы мои в виде лодочных форм, до такой степени сводились воедино, точно их было каторжно разъединить или завидеть их раздельность на даже незначительном отдалении от меня. Полушария моих серых глаз окаймляли отёкшие незамкнутые кольца, придававшие моей наружности всегдашнюю угрюмость. Одним из неисправимых изъянов моего невзрачного лица был нос в виде кривовато-неровного горного хребта, на левом профиле которого лоснились два отпечатка небесного творца, меж которыми можно было бы провести геометрическую кривую. На двусторонние одеревенелые скулы подчас душевного недуга стекались неглубокие колодца талых слёз. Но этой обольстительной слабости я поддавался лишь только в полутьме, когда фривольно подступала возможность распахнуть настежь объятья родной не ссохшейся подушке набитой нежно гусиным пухом. Правда стоит сознаться, что я быстротечно предавался бегству от данного застойного уныния, дабы не гневить создателя всего сущего одним из смертных грехов. Остриё моего диковинного взгляда вероломно располагало ко мне суматошное вниманье особ панельного ремесла. Увы, я ни в жизнь не был подвержен искушению суточной амурной прихоти. Вострые конечные мочки ушей были перенимаемой мною наследственности по отцовской линии.

Мой кочующий иммигрант papa покинул советскую Россию в восьмидесятых годах, подпитывая себя буреломным желаньем переплыть Ла-Манш. Он бойко имел пристрастие оправдывать свою неумолимую приверженность, твердя волей неволей своё кредо «здоровье в воде». До известной степени его я и должен изрядно благодарить за мою предрасположенность к раскату зеркальной глади вод, каковая в дальнейшем сведёт нить моего ментального повествования, с городом, который тонет или подобно тому, как вещал о Венеции Монтескье «un endroit ou il devrait n`y avoir que des poissons»[8].

Невозможно веровать, во что-либо другое, когда ты с детства был лишён веры в любовь своих родителей. Говорят, родителей не выбирают, но также и они не выбирали моё для них обременительное существованье. Лишился я их в возрасте тринадцати лет, когда они праздно возвращались с ежегодной винодельческой ярмарки в Монпелье. О, роковое религиозное число три-над-цать. Они катились по автостраде, сшибая на пути ощущение положенной скорости, тем самым предрешив неминуемо настигнутое их столкновение с грузовиком. Со всей прытью после праздничного блаженства они врезались в кузов томного грузовика, по иронии судеб катящийся с ярмарочного торжества. И как позднее обрисовывали описание очевидцы это дорожное соитие малого и большого, напоминало кровотечение автомобилей бургундским багровым вином. Единственное что может статься служить им утешением так это то, что они вдосталь напились и пребывали в игривом состоянии, на пути к небесным вратам.

Могу вас смело заверить, что никогда не пытался и не норовил винить их, за их ко мне неотвязное пренебрежение. Ибо любовь это не обязательство, любовь это радушие души. Они лишь довольствовались наваждением собственных несбывшихся грёз.

Человеку не надлежит пресыщать собственную жизнь только лишь усладами опоясывающего нас мирозданья, ублажаясь почестями, снизошедшими всякому из нас по праву, он неизбежно попросту, утрачивает своё предназначение.

Так и они не смогли хлебнуть и претворить в жизнь своё родительское предначертанное им обязательство. Их нелюбовь незримо послужила мне полнотой постижения ценности любви. Воспетый во мне самом реестр благостных чувств, никогда не воспрещал мне отключить регистр сладкогласности любви. Даже когда водворяется не отступающая тень неразрываемого равнодушия в твоей душе, необходимо отыскивать в себе огромную силу не изобличать человеку легкомысленную временность своих чувств. Отсюда и исходит вывод того, что вселенная утратила первозданность подаренной ей любви.

Люди перестали любить, они всё чаще выступают агрессорами по отношению к тем, кому они дороги. Им невозможно уразуметь одно-единственное, что в их существовании нет никакого смысла, кроме любви. А любовь, ею невозможно обладать или черпать её из прочтённых книг или просмотренных кинокартин, её возможно только отдавать. Можно даровать любовь кому-то или чему-то что воспламеняет в нас наивысшее восхищение или наслаждение. Она по сути своей анти-природна. Нельзя соотносить её исключительно к объектам мужского или женского пола, или к определённому предмету. Предназначение её непонятно пока что не одному живущему человеку или жившему доселе. Ни одному философу или учёному не удалось, до сей поры выявить источник данного чувства. Как, когда и при каких обстоятельствах оно возникает, способны ли мы возрождать в себе или предотвращать зарождение этого плода эдемского сада.

Не исполнивши мне и четырнадцати лет, я очутился в здешнем детском доме близ Монепелье. Зажатого в личные самим возведённые силки, выкроенные из безголосого прошлого, что не покидало меня ни на минуту, я с ненарушимой сосредоточенностью взгляда окидывал вниманьем царствие ребяческой обездоленности, в каковом мне привелось находиться до наступления моего совершеннолетия. Столь изрядные богом запущенные места, склоняли меня в постепенность погружения в бушующую волну отживших воспоминаний о моих родителях.

Жизнь была ко мне в достаточной мере снисходительна, а воспитатели, окружавшие меня до восемнадцати лет, относились ко мне в полной мере благосклонно.

Мои серые глаза потаённо выражали холодность опустошенного взгляда. Посему у зрячего вольнодумца складывалось по необъяснимой мне причине впечатление, что этим веждам неподвластно ни одно чувство присущее homo sapiens[9]. Но они мои тайные злостные обозреватели не ведали, что я следую индейской мудрости из Учения Толтеков «В душе не будет радуги, если в глазах не было слёз».

Улыбка в омуте глаз моих присущая далеко не каждому человеку была подобна искрящейся чистоте выгравированного ювелиром драгоценного камня. Увы, не каждому из нас подвластно улыбаться силой проникновенного взгляда, да и к глубокому сожалению не все обладают способностью улыбаться глазами, и даже самому тщедушному человеку может пригрезиться, что таковые люди отмечены судьбой либо наделены особой любовью создателя. «Улыбка доходит в любую даль» как писал один из столпов ирландской литературы.[10]

Все мы зависимы от своей судьбы, но как? Вот в чём вопрос, Гамлет.

Я ждал от данного приюта бездомных созданий чего-то большего… Правды, ведь только правда – освобождает. Она располагает неимоверным значением и смыслом, только лишь, если ты подлинно встречаешь её с горьким привкусом истины. Правда воистину может вселить в тебя безграничную прорву желания жить и вышагивать вперёд наперекор всему, что следует у тебя на пути. Как бы я ни силился и сколько бы я не прилагал усилий стереть с лица земли своё сжигающее изнутри меня прошлое, оно вновь и вновь кровоточит во мне неисцелимой раной своего бездушного поступка.

Бесплодные сожаления, которыми мы обесточиваем своё сознание, никогда не ввергнут нас к цветению жизни. Настрадавшись вдоволь незапамятными грехами, что оставляют длинные тени, мы разучились сметать грусть, пропитавшуюся на стенках нашего снесённого прошлого. Так или иначе, все мы стечением времени обнаруживаем для себя родник, утоляющий нашу жажду всепрощеньем к содеянным нами ошибкам. Небось, кому-то он может мерещиться единственно в виде миража, и так и до конца не утолить нашу потребность, но, все, же предвкушая его, мы на неопределённое время придаём забвенью все свои непростительные поступки.

Но, увы, мой поступок оказался законной непростительностью. Именно за это меня сейчас окружают четыре бетонные стены, верно оберегающие меня от земных раздражителей или же меня раздражающего внешний мир своим существованьем.

Мы все понемногу изредка впадаем в грусть. Ей свойственно с необузданной стремительностью струиться по нашим венам, тем самым, не позволяя нам позабыть о ней. Вычесть её из нашей памяти бормочущей об истёкшем и минувшем прошлом, нередко неподвластно нам. Обнажая перед ней всё, что гложет и снедает нас, не покидая вопреки времени, мы всё равно не приобретаем силы, переступить через неё и начать жизнь сызнова. Так и я не мог подавить и унять в себе несправедливость, вычетшую у меня теплоту родительского плеча. Помышляю что и без того я был лишён сего залога.

Часто вперившись к окну, я благоговейно подмечал, как ветхо и шатко не соприкасаясь с землей, плывёт туман по улицам, исподволь окутывавший близлежащую территорию приюта. Поневоле на меня снисходила мысль о том, что как, будто он желает объять меня того, кто распахнул на него свои внимательно глядящие взоры и не растворяться в природной отчуждённости. Пожалуй, исключительно лишь дождь, слегка накрапывающий в окно и соскальзывающий по стеклу, придавал мнимую атмосферу присутствия жизни. Часто докуривая сигарету, я всматривался на то, как она догорала, и в моём сознании прокатывалось видение того, что подобно ей выгорает и моя жизнь здесь, жаль только то, что из неё уже невозможно вытряхнуть непригодный пепел и выбросить в прилагаемое ему место.

Вязко перемещаясь по душистому лазарету мощеного приюта, со смешанными чувствами набирающие силу воздействия надо мной и набухающие во мне в моих наружно проявлявшихся действиях, я не мог неотложно собраться и покинуть череду размеренного постоянства жизни здесь. Прощаясь с истекшим прошлым, с отчётливой явственностью доносившийся эхом воспоминаний, я не мог постичь, откуда счесть в себе решимость бегства. Мне предстояло броситься с головой в омут памяти, вновь превозмочь себя, разрывая с прошедшим, пройденным, отжившим, умерщвлённым давно опоясывающую нить.

Пробиваясь к светочу ютившихся надежд, окрикивавшие невдалеке меня медовым голосовым напевом мечты, я принялся плестись за зовом вожделенного будущего. Обводя взглядом вещую блёклость будничной повседневности приюта, я вознамерился взобраться на помост развёртывающейся самостоятельности и взлелеять плод личной жизни.

Моё былое прошлое видится мне так явственно, что подчас я страшусь признаться в данном самому себе. Многие люди сетуют на то, чего они не успели совершить, опираясь на различные всевозможные причины, я же в свою очередь сокрушённо сожалею о совершённом мною поступке. Удивительно странная штука память, она с непрестанной непрерывностью напоминает тебе о твоих ошибках, тем самым отметая все добродетели, которыми ты наделён. Как же глупо мы порой утешаем себя тем, что «время лечит», на мой взгляд, бездушное изречение, каковое лишь только может быть, хотя и не в единственном числе. Для полного безраздельного осмысления того, что я стремлюсь до вас донести, могу привести ещё одно, по крайней мере. Знать бы ещё, для пущей ярости кому оно принадлежит, «незаменимых людей не существует», те, кто даже в шутку его употребляют, приводят меня в гнев своей бессердечностью и своим полным отсутствием здравомыслия.

Я давно обесценил значение данного высказывания. И никогда не смогу его принять, так как меня судьба одарила одним подобным никем незаменимым человеком. Но об этом позже.