Читаем Испанский дневник (Том 2) онлайн бесплатно
Кольцов Михаил Ефимович
Испанский дневник
Том 2
Аннотация издательства: Том 2 настоящего издания включает окончание книги второй (1 января - 10 апреля 1937 года), книгу третью (незаконченную) "Испанского дневника" и раздел "Корреспонденции. Репортажи. Очерки", куда вошли избранные материалы, посвященные антифашистской войне в Испании и опубликованные Михаилом Кольцовым в "Правде" в 1936-1937 годах.
С о д е р ж а н и е
Книга вторая (1 января - 10 апреля 1937 года)
Книга третья
Комментарии
Книга вторая
(1 января - 10 апреля 1937 года)
1 января 1937 года
Новый год мы встречали с "курносыми"{1}. За длинными столами сидели пилоты-истребители, их коротко стриженные русые головы, круглые лица, веселые глаза и зубы сделали неузнаваемой сумрачную трапезную залу францисканского монастыря. Мы приехали вместе с Миахой и Рохо - летчики встретили их громовым "Вива!", какого никогда не слышали эти старые стены. Генерал и подполковник были явно взволнованы, особенно Рохо. Он ведь всегда так замкнут, официален, кабинетен. Авиацию он знал как составной элемент в своих расчетах, приказах, операционных планах. За письменным столом, над картой, над сводкой он радовался успехам истребителей или злился, когда они опаздывают. Тут он впервые встретился лицом к лицу с живыми "курносыми", с этими скромнейшими героями, спокойно и просто рискующими каждый день своими молодыми жизнями, чтобы спасти жителей Мадрида от летающей черной смерти. Жадно вглядывается он в юные, слегка застенчивые лица, прислушивается к шумным застольным разговорам и песням, ловит на себе встречные, заинтересованные и спокойно наблюдающие взгляды... Уезжая, он говорит необычно приподнято: "Очень благодарен за этот вечер".
Прошлый Новый год, в Барвихе, пили донское шампанское, катались на розвальнях по снегу над Москвой-рекой, перекликались в лесу. Из колхоза на шоссе выходили комсомолки. "Чу... снег хрустит... прохожий; дева к нему на цыпочках летит, и голосок ее звучит нежней свирельного напева: "Как ваше имя?" Смотрит он и отвечает: "Агафон"... В "Правде" я публикую шуточные новогодние гороскопы с предсказаниями. Я обещал, что тридцать шестой год пройдет под знаком планеты Марс. Что итальянцы, устыдившись упреков Лиги наций, с извинениями уйдут из Абиссинии. Что в Германии, под знаком созвездия Скорпиона, будут окончательно изъяты из обращения все неарийские пищевые продукты - масло, мясо, крупа и картофель. Что вслед за Маньчжоу-Го, Хэбэй-Го и Бейпин-Го воспоследуют Чахар-Го, Шанхай-Го. Что Наркомпрос покинет созвездие Рака и наконец займется правильной постановкой школьного обучения. Что блестяще удадутся пробеги: Сухуми - Одесса верхом, Ленинград - Москва без калош и Оренбург - Полтава на цыпочках. Что товарищи Шмидт и Ушаков пройдут на байдарках по Северному морскому пути, попутно ликвидируя неграмотность среди медведей. Я настойчиво указывал на молодую планету, не обозначенную в книгах старых звездочетов, - на так называемую Красную звезду, указывал, что это счастливая звезда.
Не хватило ни фантазии, ни юмора предсказать, что следующий Новый год я буду встречать консервированными кроликами и пивом во францисканском монастыре в горах Кастилии, с "курносыми" истребителями по правую и левую руку, что итальянцы будут бомбить Национальную библиотеку в Мадриде. Поди-ка составь теперь гороскоп на тридцать седьмой год!..
По устному приказу командира эскадрильи часы в трапезной зале тихонько перевели на восемьдесят минут вперед. Это чтобы "курносые" пораньше легли спать. Ведь завтра опять, как всегда, воздушный бой.
2 января
Небо 1937 года раскрывается в своей парадной, сверкающей красоте. Оно прославлено, это мадридское небо; удивительное по своей прозрачности, огромной светосиле, оно дает почти вещественное, пластическое ощущение своей глубины. В него можно смотреть как в спокойный хрустальный пруд, как на освещенную театральную сцену, различая первые и вторые планы, кулисы облаков, тонкую чистоту отдельных тонов и их медленную, торжественную смену. Это небо восхваляли гимнами красок Веласкес и Рибера, его чернил сердитый Гойя, инквизиция возносила к нему молитвы, проклятия, смрад и дым сжигаемого человеческого мяса. Потом оно застыло на триста лет, равнодушное, неподвижное, непоколебимое. Теперь его ненавидят. Если человек на мадридской улице начинает смотреть в небо, сейчас же все кругом жмутся к подворотням, а шоферы прибавляют газу.
Теперь лучше всего, когда великолепное мадридское небо занавешено грязным брезентом зимних туч. Мутный слой микроскопических дождевых капель защищает человеческие жизни лучше, чем все железобетонные перекрытия и убежища в подвалах, потому что в дождь фашисты не бомбят. Но тучи редко застилают здешнее небо. Оно лучезарно и смертоносно. Человек, проводивший зиму 1936/37 года в Мадриде, будет всегда, даже к старинным полотнам Веласкеса и Риберы, мысленно пририсовывать бомбардировочную и истребительную авиацию.
Все эти художественные ощущения мгновенно пропадают, как только в скоростном самолете отрываешься от земли и летишь над столицей, вокруг нее. Ветер свистит в ушах, плотные массивы черепичных крыш и острые вершины небоскребов косо убегают под плоскостями самолета. Здесь, наверху, уже не небо, а воздушное пространство. Притом довольно неспокойное. Пилот и наблюдатель беспрерывно оглядываются, ищут опасность во всех трех измерениях. Враг может преследовать по прямой, он может подойти из всякого направления, он может навалиться и сверху, и снизу, и под любым углом атаки.
"Теснота в воздухе" усугубляется тем, что линия фронта очень изломана, воюющие стороны до крайности тесно прижаты друг к другу по этой линии. Зоны попадания зенитной артиллерии обоих противников часто совпадают, и самолет, плохо опознанный, может попасть под перекрестный огонь. Вывод: Мадрид не самый удобный район для прогулок воздушных наблюдателей. Привязной аэростат тут тоже не выпустишь.
Чертовски трудно разбираться в однообразной пепельно-серой путанице гор, котловин, ущелий и плато Центральной Кастилии. Редкие ориентиры, опознавательные пункты, дома, старые замки - все это высечено из дикого камня и сливается со скалами. Малейшая дымка - и все ориентиры потеряны.
С трудом замечаешь в горной котловине признаки аэродрома. Спустившись ниже, видишь самолеты, просторно разбросанные по полю, - предосторожность от бомбардировки. У самолетов стоят грузовики с цистернами для заправки, легковые машины, ходят люди в комбинезонах.
Все-таки, если у вас нет точного адреса, последнего адреса, полученного сегодня утром, не рекомендуется садиться на этот аэродром. Будешь неприятно поражен. Новенькие самолеты с яркими республиканскими полосами окажутся макетами, то есть только деревянными чучелами самолетов. Грузовики и лимузины - только трупы автомобилей, специально привезенные сюда с автомобильного кладбища. Люди - да, люди настоящие. Но и они бродят по полю не для работы, а как живая самоотверженная приманка для фашистских бомбардировщиков. Весь этот аэродром фальшивый, и настоящего в нем - только зенитная батарейка, тихо припрятанная для незваных, но очень желанных здесь гостей. Фальшивые аэродромы имеют свое управление, их перемещают, о них заботятся.
К республиканским летчикам можно по-настоящему попасть, только имея точное приглашение и проводника. Тогда сядешь в самом неожиданном месте и найдешь целую летную часть со всем ее хозяйством там, где не предполагал бы встретить даже кролика.
Надежно укрытые, летчики весь день сидят, с газетой или книгой, каждый в двух шагах от самолета или в самой машине.
Их боевой день начинается почти на рассвете, раньше встают только технический персонал и оружейники. Они проверяют самолеты, моторы, пробуют пулеметы и подвеску бомб. Делают все очень тщательно и с душой. Но все-таки пилот после них сам повторно осматривает машину и орудия.
Ожидание вызова, пожалуй, самая томительная, по отзыву всех воздушных бойцов, сторона их жизни. В пасмурный день пилот настраивается на более спокойный лад. В ясную погоду день без вылета - это настоящее мучение. Часто командир эскадрильи разрешает двум-трем особым непоседам вылетать без сигнала - "на зримого противника". Азартные охотники бродят по небу в поисках добычи: или воздушной - какого-нибудь "малахольного" разведчика, или земной - грузовиков со снарядами, конного взвода марокканцев или генеральского автомобиля.
"Курносые" истребители оказались мастерами на все руки. Они ведут разведку, энергично забрасывают части противника небольшими бомбами, они соревнуются со штурмовиками в стрижке и бритье наземных целей, они раскидывают листовки над городами, занятыми фашистами. Но все это между прочим. Главная задача истребительных частей Мадридского фронта - бороться с основной массой германо-итальянской авиации, препятствовать ее бандитским налетам на столицу, оберегать мирное, беззащитное население Мадрида, его тружеников, его женщин и детей. Сейчас эта задача отлично выполняется.
Далось это все не сразу. Генерал Дуглас, черноволосый, с длинным, молодым, задумчивым лицом{2}, перебирает в памяти два месяца отчаянной, смертельной борьбы за воздух, борьбы с опытным и наглым врагом:
- Судите сами. Нам пришлось первыми в мире принять на себя удар вооруженного фашизма. Вооруженного всей новейшей, передовой германской техникой. Ведь германская армия имела выдающиеся заслуги в авиации во время мировой войны. "Воздушный генерал" Геринг трубит на весь мир о доблестных традициях истребительной эскадрильи Рихтгофена, в которой он сам служил. Геринговские летчики на германских машинах образца 1936 года - это именно то, перед чем дрожат правительства Парижа и Лондона. Итальянская авиация считается тоже одной из лучших в Европе. Короче говоря, то, что расписывалось разными пророками в романах о будущей войне, - с этим мы встретились над Мадридом. И ничего. Как видите, бьем Герингу морду...
В первых больших воздушных боях республиканцы имели небольшие, но чувствительные потери{3}. Это оттого, что они не в полной мере использовали все возможности полученных ими прекрасных самолетов, а главное потому, что противопоставляли врагу свою отвагу, не учитывали его коварства.
Ни один из погибших правительственных пилотов не пал в равном и честном бою. Какая может быть у фашистов честность! На капитана Антонио бросились сразу шестеро истребителей и перерезали ему пулеметами крылья. Хосе Галарса увлекли далеко за линию фронта и расправились с ним впятером, чтобы сбросить потом на Мадрид его изрубленный в куски труп. Энрике Лореса подкараулила целая дюжина{4} - восемь "хейнкелей", четыре "фиата" - и травила, как стая псов, пока не сожгла ливнями огня.
Подвергаясь атаке республиканцев, немецкие летчики применяли хитроумную манеру выхода из боя. Они притворялись мертвыми, безнадежно штопорили вниз; они скользили пузом и колесами вверх для придания себе более мертвецкого вида, республиканец удалялся, считая своего противника сбитым, в этот момент, близко от земли, немец выравнивал машину и улепетывал на бреющем полете.
После первых же схваток положение круто изменилось. Характер и исход боя стали зависеть только от своевременности появления республиканских летчиков. Появление, в свою очередь, от своевременного вызова с наблюдательных пунктов, их бдительности и зоркости; взлет и прилет республиканцы довели до рекордно малых сроков. В результате одна-две минуты лишних - "юнкерсы" успели сбросить бомбу и поспешно удирают, причем их истребительная охрана бежит впереди. Одна-две выигранных минуты правительственные истребители встречают воздушную банду, они отрезают ей дорогу и завязывают с фашистами, вернее, навязывают им бой. "Хейнкели" бегут, на "юнкерсах" летнабы хватаются за гашетки пулеметов, забыв о кнопках бомбосбрасывателей. Ворох машин катится по небу прочь от Мадрида на земле спасена сотня человеческих жизней, мадридцы облегченно и благодарно вздыхают.
Когда бой завязался, он часто идет лестницей в несколько этажей. Внизу республиканский пилот жмет к земле фашиста - теперь он не верит в штопор и оставит противника только тогда, когда стукнет его. Над республиканцем вьется тройка "хейнкелей". Над ними, уже в четвертом ярусе, идет бой каруселью четырех фашистских и четырех правительственных самолетов. От исхода драки в верхнем этаже могут зависеть нижние схватки.
В коротких словах, спокойно, с улыбкой рассказывают "курносые" бесчисленные эпизоды своей боевой жизни. В этом задоре нет бахвальства. Это уверенность и превосходство бойцов, померившихся силами с врагом и теперь знающих цену ему и себе.
- На днях наше звено встретило их пятерку. Мы не свернули, не стали выбирать угла для атаки, а ринулись в лоб. Хотели посмотреть, у кого крепче нервы. Ну и фашисты не выдержали. На полпути они нырнули вниз, а там врассыпную. Удивительно, как у них отсутствуют солидарность и спайка в драке. У нас кто-нибудь зазевается - они кучей нападают и душат. А если нападают на них, они действуют по принципу "спасайся кто может". Мы же, когда замечаем, что наш попал в беду, бросаем все и не отстаем от противника, пока не отобьем своего парня. Если мы не ошибаемся, то в этом состоит разница между фашистской и нашей общественной моралью?
Они не ошибаются.
Два звена сопровождали республиканский "потез"{5}, вышедший для фотосъемок фашистских позиций. Восемь фашистских истребителей подкрались к республиканцам сзади и сразу напали на них. Правительственным пилотам, при огромной быстроте их машин, было нетрудно рвануться и сразу выйти из боя. Но они сопровождали более тихоходный "потез" и не допускали даже мысли о том, чтобы оставить его одного. Сразу сделав переворот, звенья контратаковали противника буквально в нескольких десятках метров. Они ринулись прямо на фашистские пулеметы. Зажигательные пули яркими вспышками запрыгали по крыльям. Просто чудом было то, что ни одна из пуль не попала в бензобаки. Но враг дрогнул, отпрянул и прекратил атаку, столь удачно подготовленную. Вся семерка, включая "потез", вернулась домой, хотя и не невредимой, с двумя десятками пробоин, но живой. Спаянность и отвага коллектива испугали врага.
3 января
Летчики любят дразнить Хорхе Гарсиа:
- Пусть он вам расскажет, как ошибся дверью.
Хорхе довольно охотно рассказывает свой конфузный случай:
