Читаем Исмаритянки онлайн бесплатно

Солнце медленно восходило к зениту, постепенно нагревая воздух. Пропитанный знойным ветром, он словно обволакивал огромной паутиной, выжигая растительность, испаряя влагу и превращая землю в высохшую, истерзанную поверхность. Природа замерла, притихла, как будто хотела погрузиться во всеобъемлющий сон. Вдруг звенящей стрелой, разрывающей тишину, ворвались звуки нарастающего боя. В облаке пыли, ломая прямые линии построения, сбились в плотную массу люди, кони, топча друг друга. Рёв решающей битвы, вопли атакующих воинов, стоны умирающих наполняли округу, прерывая умиротворённую идиллию окружающей растительности. Здесь, на побережье Северной Африки, сошлись в жестоком сражении римские легионы и нильские племена под предводительством царя Эзота. Стремясь сбросить непрошеных гостей в море, нубийские копьеносцы тараном пытались пробить монолитный строй фаланги, но, как волны о камни, разбивались о стойкость италийских бойцов.

На вершине высокого холма за ходом битвы наблюдал консул Эверт Лапит. Высокий, смуглый от палящего солнца, с тонкими губами, волевым подбородком, цепким взором, он следил за ходом сражения. Видя, что наступательный порыв вражеской пехоты иссяк и Эзот ввёл в бой свою легендарную конницу, чтобы решить исход битвы в свою пользу, чутьём полководца Эверт понял, что настал момент для контратаки. Обернувшись, нашёл взглядом неподалёку стоящего трибуна, кивком головы подозвал его к себе и коротко приказал:

– Легата третьего легиона ко мне.

Легат третьего легиона Ампелиус Фероний был выше среднего роста, широкоплечий, с чёрными, как смоль, вьющимися волосами, круглолицый, с правильными чертами лица, по характеру дерзкий и необузданный, единственный во всей римской армии носивший бороду. Командир лихо подскакал к консулу на вороном скакуне. Солнечные блики, отражаясь от доспехов всадника, переливались, искрились, слепили бриллиантовым светом.

– Ударишь со своим легионом во фланг вражеского войска, – приказал Эверт.

Похлопав иноходца по загривку, широкоплечий громила поднял голову, прищурился, и прикрывая рукой глаза, изрёк:

– К полудню я принесу тебе победу. – Ударом пятки великан развернул скакуна и направил его к своему легиону.

Консул смотрел вслед этому могучему воину, любуясь его статью и выправкой. Рождённый вне брака, под виноградной лозой, он достиг небывалых высот благодаря своему природному таланту. С железными нервами и самообладанием, Фероний являлся образцом благородства и порядочности для всей римской армии.

Закончив обход, Амплеус начал атаку во фланг нубийцам. Заметив манёвр легиона, Эверт отдал приказ о наступлении по всему фронту. Земля задрожала от пришедшего в движение многотысячного монолитного строя. Оказавшись перед стеной копий, африканцы растерялись. Лишенные свободы действия и зажатые с двух сторон, нубийцы стали разворачивать коней. Наступление римлян было настолько стремительным, что хвалёные наездники ничего не смогли противопоставить и развернутому италийскому строю. Не успев перегруппироваться, конница царя Эзота не оказала достойного отпора и была частично уничтожена, частично рассеяна на просторах Северной Африки.

К вечеру Лапит захватил свой первый город на африканской земле. Проезжая по кривым незнакомым улицам в окружении трибунов и в сопровождении небольшого эскорта отборных воинов, Эверт погрузился в свои мысли. Сменив белоснежную тогу и курульное кресло – символы безграничной власти – на пурпурный плащ и боевые доспехи, первый консул Рима сдерживал своё ликование по случаю победы, понимая, что самоё сложное ещё впереди.

«Эзот разбит, – размышлял полководец, – но не успокоится и будет собирать войска заново. Преследовать раненого зверя на чужой земле, не имея крепкого тыла, было бы полным безумием. Надо закрепиться на побережье, захватив несколько прибрежных городов, превратив их в укреплённые пункты для пополнения продовольствием и людскими резервами, тогда можно диктовать свои условия и склонить нубийцев к унизительному миру».

Вдруг раздался протяжный звук боевого рожка. Эверт обернулся на сигнал, недоумевая, кто же это мог быть.

Группа всадников стремительно приближалась к ним, впереди всех мчался белокурый наездник. Алая накидка, отороченная по краям золотой каймой, как огромное крыло, развевалась на ветру, обнажая искусно сделанный панцирь, повторяющий изгибы тела. Лапит от неожиданности вздрогнул: он узнал во всаднике Лусиана Крипта, своего соперника, второго римского консула.

Лусиан, молодой человек лет двадцати пяти, статный, красивый, с вьющимися волосами, был ставленником своего дяди. Только благодаря его поддержке он занимал столь высокий пост. Всеми фибрами души ненавидел Лапита за его удачливость и талант полководца. Подъехав почти вплотную к Эверту, Крипт натянул поводья, резко осадив вспотевшего от бешеной скачки жеребца, вместо приветствия протянул свиток с сургучной печатью и, чеканя каждое слово, надменно произнёс:

– Тебе предписано великим сенатом сдать командование армией мне и с двумя легатами и тысячей воинов отправиться в Рим.

Эверт взял послание, прочитал приказ и поднял глаза, встретившись взглядом с Криптом. Возникла неловкая пауза, во время которой победитель Эзота размышлял, а не сбросить ли внезапно появившегося гостя обратно в море, затем тряхнул головой, словно отгоняя мрачные мысли, и с лёгкой иронией заметил:

– Побеждают одни, а славу получают другие.

Крипт молчал, только резко положил руку на меч. Лапит понял, что слова бессмысленны, кивнул сопернику в знак согласия и тронул коня ударами пяток, следуя к месту назначения, увлекая за собой своих спутников.

Сопровождающие полководца трибуны озадаченно переглянулись, но, верные долгу и присяге, не посмев перечить своему командиру, последовали за ним.

                              –

Рим раскинулся на семи холмах берега реки Тибр. Этот город только набирал силу: строились новые кварталы, развивались ремёсла, процветала торговля. Для строительства домов, добычи камня, для выращивания урожая и производства товаров требовались рабочие руки. И выход был найден. Окрепшая республика вела постоянные победоносные войны, поставляя в свою провинцию рабов и захваченные богатства. Уже были покорены Иллирия и Долмация, почти захвачена Сицилия. После успешной войны с Карфагеном римляне получили полное господство на Средиземном море.

Прошло несколько лет, и Карфаген вновь стал набирать силу. В африканскую столицу с испанских владений регулярно постовляли рабов, золото, зерно. Появился флот, который бы уничтожен в результате войны с Римом, наладилась торговля с соседними станами. Со временем, оправившись от поражения, Карфаген заключил военный союз с могущественным нубийским царём Эзотом. Такое усиление поверженного города очень обеспокоило Рим, война стала неизбежной.

Несколько месяцев назад в сенате, высшем органе власти в Риме, клокотали страсти. Опытный политик от партии аристократов Полибий Косуммела с пеной у рта доказывал:

– Только сейчас, когда Карфаген ещё недостаточно окреп, нужно нанести удар первыми, в том месте, где меньше всего ожидают. Надо захватить район, граничащий с Египтом, так как влияние Карфагена на эту область ослабло. А если нубийский царь Эзот, верный союзническому долгу, развяжет войну, то римские легионы в состоянии не только отразить нападение, но и разгромить противника. В этих землях необходимо создать свою колонию и оттуда контролировать ситуацию и по возможности угрожать Карфагену. Осуществить такую экспедицию может только Эверт Лапит, который зарекомендовал себя в предыдущих войнах как талантливый полководец. Он сможет исполнить поставленную цель и принести славу республике, – такими словами под овации собравшихся аристократов закончил свою речь сенатор.

Полибий Косуммела, разменявший пятый десяток, с невыразительными чертами лица, невысокого роста, но очень хитрый и умный, жадный до власти политик, преследовал свои, корыстные цели. Отсылая Лапита в экспедицию, расчётливый патриций убирал с дороги конкурента, расчищая место для своего племянника Лусиана Крипта, бездарного военачальника, но преданного интригана в закулисной борьбе за власть.

                              –

Однажды по улицам самого старого района Палатина, что расположился в центре Рима, промчался гонец. Светлая туника всадника потемнела от пота, его лицо, бронзовое от загара, стало серым от пыли, к голым ногам большими кусками прилипла грязь.

Посыльный остановился у особняка Полибия Косуммелы, спрыгнул с лошади и, подбежав к воротам, забарабанил по ним кулаками.

– Откройте, у меня послание из Фракии, – выкрикнул он.

Через некоторое время дверь открыл потревоженный слуга и недовольно спросил:

– Чего нужно?

– Срочное письмо сенатору, – повторил нарочный.

Невольник пробубнил себе под нос что-то неприветливое, но, подчиняясь напору приехавшего воина, повернулся и быстро зашагал впереди гостя, показывая ему дорогу. Пройдя через вестибюль и длинный коридор, гонец очутился в просторном помещении, где раб повернулся к нему, жестом показал остановиться, а сам скрылся в покоях перистиля, чтобы предупредить хозяина.

Молодой человек оглянулся, рассматривая внутреннее убранство комнаты. Он находился в зале, который домочадцы между собой называли атриумом. Посередине располагался бассейн квадратной формы, по углам возвышались четыре колонны. Над водоёмом в крыше было проделано прямоугольное отверстие, через него проникали свет и свежий воздух. Вдоль стены, отделанной разноцветной мозаикой, стоял сундук (по всей видимости, в нём хранились драгоценности семьи), далее виднелся жертвенный стол, на ножках которого были изображены добрые духи, покровители домашнего очага. Неподалеку находился ткацкий станок – символ женской добродетели и трудолюбия.

Неожиданно хлопнула дверь, и на пороге появился Полибий Косуммела. На нём была туника пурпурного цвета, расшитая золотыми пальмовыми ветвями, на поясе красовался ремешок, украшенный драгоценными нитями. Одежду этих цветов обычно носили триумфаторы, но сенатор в отсутствие публики так тешил своё самолюбие. Увидев посетителя, аристократ приветливо кивнул головой, взял папирус, широким жестом руки пригласил посланника в таблинум (кабинет), находившийся неподалёку и отделённый от атриума только занавесью. Войдя в комнату, патриций с нетерпением развернул свиток и, сев за дубовый стол, стал с жадностью читать.

Посыльный тем временем с интересом рассматривал помещение. В стенах были сделаны открытые ниши, в которых стояли гипсовые бюсты предков хозяина дома. Чуть сбоку находились полки, где хранились документы и официальные бумаги.

По мере чтения лицо Полибия мрачнело, новости были одна страшнее другой: мало того, что женщины подняли восстание во Фракии, какое-то время грабили караваны и даже захватили ключевые города в крае, они ещё умудрились разбить профессиональных военных – заезжего легата Кимона Люцания и наместника области Мария Ларта. Это означало, что Рим больше не властен над землями Мезии, составной части восточной провинции. Косуммела в гневе отбросил свиток в сторону, кинул монету ожидавшему человеку, взмахом руки приказав ему удалиться.

Сенатор задумался, озадаченно потирая ладонью подбородок. В своей победе он не сомневался: у республики достаточно легионов, чтобы заковать в железо взбунтовавшихся рабынь, но кому поручить столь неблагородную миссию? Если поставить во главе войска его племянника, тот, возможно, справится с заданием, однако победа над мятежницами не сулила ни славы, ни почёта. Поражение означало не только конец военной карьеры Лусиана, но и то, что его самого могли лишить права заседать в сенате и отстранить от власти.

«Вот если бы Эверт был бы здесь, – подумал Полибий, – он бы мог возглавить экспедицию. В конце концов, этот чёртов везунчик не проиграл ни одного сражения, а что если произвести замену первого консула на моего племянника? Лусиана отправить на африканское побережье и продолжить завоевание или хотя бы заключить почётный мир, а Лапита вернуть в Рим и направить подавлять восстание». Косуммела облегчённо вздохнул: теперь, когда решение найдено, остаётся дело за малым: получить согласие сената, а словом убеждения Полибий владел виртуозно.

                              –

Восточнее Греции находилась Фракийская земля, истерзанная постоянными войнами. Многочисленные племена, живущие на ней, так и не достигли согласия. Свержение одного тирана другим вызвало кровопролитную междоусобную войну за власть между кланами. В довершение всех ужасов и несчастий вторжение римлян разорило эти края, в которых воцарился голод. Мужчины перестали обрабатывать землю, заниматься ремёслами. Разбой и насилие стали для жителей тех земель привычным способом добыть себе хлеб насущный. Города лежали в запустении, зловеще поскрипывали двери, по заброшенным домам разгуливал ветер. Женщины, предоставленные сами себе, в поисках еды бродяжничали по дорогам, пытаясь прокормить себя и детей, объединялись, чтобы хоть как-то выжить, и приспосабливались к окружающей действительности.

Несколько десятков беженок нашли приют у Исмарского озера. Скрытый в сердце леса от проезжих дорог, чистейший водоём длиной в несколько километров идеально подходил для того, чтобы спрятаться на его берегах от набегов, озверевших вояк, рыскающих в поисках добычи по всей округе. Гонимые голодом поселянки начали ходить на охоту, добывая пищу. Нашлось несколько мастериц, которые умели плести сети, и во временном лагере появилась рыба. Почти каждый день прибывали новые женщины: кого приводили знакомые, а чаще всего несчастных страдалиц, потерявших всякую надежду на выживание, подбирали на обочине дороги, провожали в лагерь и давали шанс на новую жизнь. Из прутьев плели стены будущих жилищ, обмазывали их глиной, накрывая импровизированное строение соломой; разбивали сады и огороды – появились овощи и фрукты; постепенно быт наладился. Со временем научились изготавливать вино, которое хранилось в амфорах в специальных погребах. В стане находили приют обездоленные, истерзанные, брошенные и униженные скиталицы. Обида на мужчин была настолько сильна, что лесные жительницы предпочли самостоятельно бороться за выживание: сами ходили на охоту, сами шили себе одежду из шкур убитых животных, сами научились строить дома и возводить печи, чтобы в тепле коротать холодные зимние дни.

Среди поселянок непререкаемым авторитетом пользовалась старая Меотида, седая знахарка, прекрасно разбиравшаяся в травах. Она лечила болезни, снимала жар лихорадки, с помощью примочек и отваров исцеляла порезы и ссадины. Любая её просьба выполнялась беспрекословно, среди беженок она была и совестью, и законом одновременно. Между собой женщины любовно называли её «наша матушка Меотида».