Читаем Искусственные алмазы онлайн бесплатно

Меня задержали кое-какие дела в Ченсери-Лэне, так что я освободился лишь к девяти часам вечера — и с головной болью, которая отнимала у меня всякую охоту заняться еще чем нибудь или пойти искать развлечении. Узкая полоса неба, видневшаяся между громадными домами, окаймляющими эту улицу, похожую на горное ущелье, указывала на ясный, погожий вечер, и я решил спуститься к набережной, чтобы прохладить свою усталую голову, любуясь на огоньки, мелькавшие по реке. Самое благоприятное время для этого места именно вечер: благодатная темнота скрывает от глаз загрязненную воду, а огни всех переходных степеней освещения, начиная от керосина с его оранжевым пламенем, до желтого газа и синевато-белого электричества, принимают, среди мрака, разные фантастические оттенки, от зеленовато-серого до темно-багрового. Сквозь арки Ватерлооского моста виднеются сотни огоньков, очерчивая собою изгибы реки, а на парапетом ея высятся башни Уэстмюнтера, резко выделяясь своею томною массою на звездном небе. Черные волны катятся медленно, нарушая лишь случайным всплеском общую тишину и правильное отражение огней в воде…

— Теплая ночь, — сказал кто-то возле меня.

Я оборотился и увидал рядом с собой, человека, облокотившегося тоже на парапет. Лицо у него было благородное, довольно красивое, хотя бледное и исхудалое. Застегнутый до верху сюртук с приподнятым воротником, уже очень поношенный, указывал на светское положение этого незнакомца лучше всякого мундира. Я понял, что если только заговорю с ним, то присужу себя заранее к уплате известной суммы на ночлежный приют и на завтрак.

Я смотрел на него с любопытством, желая угадать, расскажет ли мне этот человек что нибудь стоящее такой платы или же передо мною, просто, один из глупцов, не умеющих ни за что взяться, и даже рассказать занимательно о своих неудачах? Но такие глаза и лоб не могли принадлежать тупому человеку, и нижняя губа его вздрагивала так, что вызывала во мне желание узнать его поближе.

— Да, ночь теплая, — сказал я, — но тут становится уже немного прохладно.

— Нет, не нахожу, — возразил он, все глядя на реку. — Здесь хорошо… именно по вечерам.

Он помолчал немного, потом продолжал:

— Так приятно найти подобный тихий уголок в этом шумном Лондоне! После дневных хлопот, стараний достичь чего нибудь, выполнить свои обязательства, найти средство против грозящих опасностей, человеку приходилось бы плохо, если бы он не мог найти местечка, в котором можно вздохнуть свободно…

Он проговорил все это, останавливаясь подолгу между каждой фразой, и начал опять тем же порядком:

— Вы, верно, тоже переутомлены физически и нравственно… иначе, вы и не зашли бы сюда. Но вряд ли ваш мозг и ноги изнемогают так, как мои… Право, иной раз я думаю, что игра не стоит свеч… И не лучше ли мне бросить все… имя, богатство, положение… и занятые каким нибудь простым ремеслом?.. Но только я убежден в том, что если я откажусь от своей цели… Хотя она и смеется надо мной до сих пор… я буду мучиться раскаянием до конца моих дней.

Он замолчал. И смотрел на него, не зная, что думать. Вид у него был самый нищенский: одежда чуть, не в лохмотьях, сам он грязный, небритый, нечесанный, точно вылезший изъ-под кучи мусора. И между тем, он говорил о каких-то трудных занятиях, утомлявших его. Мне становилось смешно. Он быль или помешан, или трунил над своей собственной нищетой.

— Если высокое положение и обширные занятия имеют свою теневую сторону, потому что требуют напряжения и вселяют тревогу, то они доставляют и вознаграждение человеку, — сказал я. — Обширное влияние, возможность делать добро, помогать тем, кто беднее и слабее нас, все это может доставлять удовольствие, способное заглушить некоторые неприятности. Прибавьте к этому еще внешний блеск положения…

Мой шутливый тон быль, просто-на-просто, большой пошлостью. Я издевался над несоответствием между наружностью этого незнакомца и его речами, но чувствовал, даже в то самое время как говорил, что поступаю неблагородно.

Он взглянул на меня, видимо, задетый за живое, но ответил спокойно:

— Извините, я забылся… Конечно, вы на могли понять…

Мы замолчали, но он не переставал смотреть на меня и сказал снова:

— Это нелепо, но именно потому, что вы не поверите мне, я могу доверить вам свою тайну. А мне так хочется высказаться хотя перед кемъ-нибудь! Слушайте же. У меня дело, действительно громадное дело. Но тут остановка… Видите ли, я делаю алмазы.

— И вы теперь без работы? — спросил я.

— Мне надоело быть непонятым! — воскликнул он нетерпеливо, расстегивая свой жалкий сюртук, под которым оказался холщевый мешочек. Он снял его с шеи и вынул из него какой-то темный камешек. — Не знаю, сведущи ли вы настолько, чтобы понять, что это такое? — сказал он, протягивая его ко мне.

С год тому назад, я воспользовался случайным досугом, чтобы выдержать в Лондоне экзамен на ученую степень, и потому ознакомился довольно основательно с физикою и минералогией. Предмет, поданный мне незнакомцем, очень походил на необработанный алмаз темной воды, только был необыкновенно велик: почти равен верхушке моего большого пальца. Рассматривая его, я видел, что он имеет правильную, восьмигранную форму с выгнутыми поверхностями, свойственными большинству драгоценных камней. Я вынул свой перочинный нож и попробовал исцарапать камешек, но это мне не удалось. Тогда я провел им самим по стеклу моих карманных часов и рассмотрел ясно, при свете газового фонаря, что на стекле оказался надрез.

— Это очень походит на настоящий алмаз, — сказал я, смотря с любопытством на незнакомца. — Но если оно так, то это какой-то великан между алмазами. Откуда вы его добыли?

— Я говорю же вам, что сам делаю алмазы! — крикнул он. — Давайте его сюда.

Он засунул его обратно в мешочек и поспешно застегнул опять свой сюртук. Потом, вдруг, нагнулся ко мне и шепнул:

— Не купите ли вы его у меня за сто фунтов?

Эти слова возбудили вновь во мне подозрение. Камешек мог быть, на деле, лишь осколком корунда, почти столь же твердого, как алмаз, и случайно имевшего схожую с ним восьмигранную форму. Если же это был настоящий алмаз, то каким способом добыл его этот человек и почему продавал он его лишь за сто фунтов?

Мы смотрели пристально друг на друга. Он, видимо, жадно ждал моего ответа, но в этой жадности не было ничего нечестного, и, в эту минуту, я верил тому, что он продает мне подлинный алмаз. Но я человек бедный, потеря ста фунтов была бы для меня слишком чувствительна, да и никто в здравом уме не купил бы, ночью на улице, драгоценного камня у какого-то неизвестного бродяги, с одним личным ручательством его в том, что тут нет обмана. Тем не менее, алмаз такой величины вызывал невольно представление о многих тысячах фунтов… Я принимал во внимание, что такой громадный бриллиант не мог не значиться во всех каталогах драгоценных камней, но припоминал также рассказы о кафрах, умеющих ловко похищал камни из канских алмазных копей.

Оставя в стороне вопрос о покупке, я спросил:

— Откуда вы его взяли?

— Сам сделал, — ответил он.

Я слыхал о работах Муассана, но я знал, что добытые им алмазы были очень мелки, и покачал головой.

— Мне кажется, что вы понимаете кое-что по этой части, — сказал он, — так я могу сообщить вам о моих делах… и вы тогда решитесь, может быть, на покупку.

Он повернулся спиной к реке, вздохнул и начал, засунув руки в карманы, таким голосом, в котором все, слегка напоминавшее об уличном пролетарии, совершенно заменилось тоном вполне образованного человека:

— Алмазы можно сделать, лишь обратив углерод в жидкое состояние посредством известного давления; этот газ кристаллизуется тогда не в виде крупинок угля или графита, но в виде мелких алмазов. Химики знают это издавна, но они не умеют, до сих пор, определить с точностью степень жидкости, до которой требуется довести газ, равно как надлежащую степень давления для получения наилучшого результата. Поэтому, алмазы, полученные, некоторыми учеными, крайне малы, темны и не имеют ценности в смысле украшений. Но я посвятил себя… посвятил всю свою жизнь на разрешение этого вопроса. Начал я заниматься им, когда мне было лишь семнадцать лет… а теперь мне уже тридцать два!.. Я думал, что на такое дело можно пожертвовать десятью годами, пожалуй и двадцатью, потому что оно стоит того!.. Вы подумайте только, что если человеку посчастливится попасть в самую точку, то он успеет нажить миллионы, прежде чем алмазы сделаются такими же дешевыми, как каменный уголь… Миллионы!

Он становился, глядя на меня с жадным ожиданием сочувствия, и воскликнул:

— Каково быть почти у цели… и но иметь средств!.. Не ужасно ли это?.. Когда мне исполнился двадцать один год, я получил в свое распоряжение тысячу фунтов и надеялся, что этого мне вполне хватит, чтобы пополнить еще свои сведения и продолжать опыты. Год с небольшим занимался явь разных лабораториях, преимущественно в Берлине, a потом стал уже работать самостоятельно. Главное затруднение было в том, чтобы держать дело в тайне. Если бы я выдал то, что задумал, другие, видя мою твердую уверенность в благоприятном результате, пошли бы по моим следам и, кто знает, могли бы добиться цели скорее меня самого. Я не считаю себя таким гением, чтобы не опасаться подобной конкуренции. Поэтому, я не мог брать себе и помощников, вынужден был работать один. Сначала у меня была своя небольшая лаборатория, но мои средства все убывали, и, наконец, я был вынужден заниматься попросту в дрянной каморке, в Кентингтоунском квартале, причем, в последнее время, вся моя обстановка состояла из соломенного тюфяка, на котором я отдыхал среди моих аппаратов. Деньги так и утекали, хотя я отказывал себе, решительно во всем, кроме требовавшегося для моих опытов. Я старался поддержать свои средства уроками, но я плохой учитель, не имею университетского диплома, вообще знаю основательно одну химию, и мне пришлось бы тратить время и труд за ничтожное вознаграждение, тогда как я уже подходил все ближе и ближе к цели моих усилий. Три года тому назад я разрешил проблему состава жидкообразного газа и почти дошел до определения степени давления, заключив добытую мною жидкость, вместе с известным углеродным соединением, в ружейный ствол, запаянный с одного конца; дополнив все водою, я замкнул герметически и этот конец, и стал нагревать…

— Рискованно, однако, — заметил я.

— Да. Штуку разорвало, повыбило все стекла в окне, попортя и часть моих аппаратов. Но я все-таки получил что-то в роде алмазного порошка. Стараясь разрешить вопрос о достижения самого высшаго давления на ту смесь, из которой должны были кристаллизироваться алмазы, я напал на исследования Добрэ в его «Laboratoire das poudres et salpêtres». Он делал опыты над динамитом, включенным в герметически завинченный цилиндр, достаточно крепкий; для того, чтобы противостоять взрыву, а между тем, с помощью этого самого количества динамита можно было бы раздробить на куски скалы не дряблее тех южно-африканских, в которых находят алмазы. Мне пришлось истратить последние мои деньги, но я приобрел стальной цилиндр, заказав его по образцу того, который был у Добрэ, наполнил его всем, чем следовало, развел огонь в своим горне, положил туда эту штуку… и ушел прогуляться.

Я не мог не рассмеяться, услыша эту последнюю, хладнокровную фразу.

— Вы не боялись, что взорвет весь дом? — спросил я. — Жил тут кто-нибудь еще, кроме вас?

— Внизу помещался лавочник с семьею, — ответил он, — а рядом со мною какой-то проходимец, промышлявший писанием просительных писем… Вверху жили еще две цветочницы… Может быть, я поступил немножко необдуманно… Но, вероятно, не все же они были дома в это время… Притом, в интересах науки… Но и не случилось ничего. Когда я воротился, все было попрежнему и мой цилиндр лежал целехонек на раскаленных углях. Взрывчатое вещество на смогло произвести своего действия. Теперь мне оставалось решить еще одну задачу. Вы знаете, что время могучий фактор в деле кристаллизация. Если поторопишься, кристаллы выйдут мелки; лишь продолжительное ненарушение процесса доводит их до более крупных размеров. Я решил подвергнуть аппарат двухлетнему охлаждению давая температуре понижаться как можно медленнее. Между тем, деньги у меня вышли, так что при необходимости Поддерживать огонь в моей комнате и платить за нее, у меня не оставалось ни одного пенни на еду.

Мне даже и не перечесть всего, что я делал, пока зрели у меня алмазы. Я был газетным разносчиком, стерег экипажных лошадей, отворял дверцы у кэбов, писал адресы на письмах, возил тележку зеленщика и выкрикивал его товар по одной стороне улицы, пока он кричал на другой. Но пришла такая неделя, в которую я остался буквально без работы, и тогда я просил милостыню. О, что это была за неделя. Раз, вижу, что мой огонь тухнет, сам я не ел уже целые сутки… Но какой-то франт, со своею красоткою под руку, кинул мне целых шесть пенсов. чтобы поважничать. Благодарение небу за людское тщеславие!.. Я пошел домой, из закусочных пахло так вкусно, но я удержался и купил только угля, так что мой горн опять запылал. Потом… ну, что рассказывать… голод сводит с ума человека.