Читаем Искушение Ярославны онлайн бесплатно

Осень выдалась дождливая, хмурая. Днем солнца не видать, ночью – звезд. Серые тучи стелются низко, плывут по небу быстро; задерешь голову, и кажется, будто на перевернутый речной ледоход смотришь, да только настоящий еще не скоро будет – до весны ох как далече. Зима впереди суровая, долгая, постылая. Закует Славутич льдами, завалит пути-дороги сугробами, возьмет град Киев в снежную осаду.

– Эй, Лиза! Просыпайся! Тайну открою.

– Какую еще тайну?

Сонно моргая, Елизавета уставилась на младшую сестру, склонившуюся над кроватью.

Звали ее Анной. С детства белобрысая, в отрочестве она потемнела и избавилась от ненавистных конопушек. Мелкая, худенькая, но боевая и решимости не занимать. Своего привыкла добиваться любой ценой.

– Важную тайну, Лиза. Вставай, вставай же. Хватит спать!

– Рано еще. – Бросив взгляд на серое оконце, Елизавета зевнула. – Ступай к себе, Анюта, а я посплю еще.

– Нет, спать не надо, – возразила Анна. – Я по тебе соскучилась.

Все лето Елизавета провела у матери в Новгороде и вернулась оттуда совсем взрослой, да в придачу еще и невестой. Теперь, будучи девицей на выданье, она смотрела на Анну как на маленькую. Время игрищ и забав для Елизаветы кончилось. Начиналась другая жизнь, полная хлопот и забот. К тому же Елизавета была очень огорчена тем, как сильно и необратимо изменилась мать. Та была очень плоха и производила тягостное впечатление. Не стало горделивой, красивой княжны Ингигерды, которую помнили и любили три ее дочери. В Новгороде перед Елизаветой предстала дурно выглядевшая, слегка тронувшаяся умом старуха, то постившаяся неделями, то жадно объедавшаяся всем, что попадалось под руку. Прежнее имя сменила она на Ирину, называла себя великомученицей и собиралась постричься в монахини. Смертельно бледная, ко всем равнодушная, часто впадающая в сонное оцепенение, она будто заживо хоронила себя. Любое воспоминание об этом порождало тяжесть в груди, словно сердце свинцом наливалось.

Заставив себя улыбнуться, Елизавета погладила сестру по голове, украшенной венчиком косы.

– Ты все больше на матушку становишься похожа, Анна. И глаза с зеленью. Раньше вроде не замечала.

Сестра с размаху села на перину, попрыгала, словно проверяя ложе на прочность. Она всегда ерзала и крутилась, когда сидела и стояла. Егоза.

– У меня глаза кошачьи, – заявила Анна, шутливо вытаращившись. – Я, может, в кошку превращаюсь по ночам.

Елизавета, относившаяся к любому упоминанию нечистой силы с суеверной опаской, поспешила сменить тему разговора. Поправляя разметавшиеся по подушкам огненные волосы, она напомнила:

– Кто-то тайну обещал открыть.

Болтая ногами, Анна быстро покачала головой:

– Она не здесь, Лиза. К ней идти надо.

Елизавета опять зевнула. При этом она пыталась держать рот закрытым, но губы сами собой разлепились, издав потешной чмокающий звук. Сестры расхохотались, чувствуя, что прежняя близость, казалось, утраченная за лето, возвращается к ним.

– Хорошо, уговорила, – сказала Елизавета, отсмеявшись. – Соберусь и выйду. А ты сама поиграй пока.

– Я уж выросла, чтобы играть, – надулась Анна. – Пока тебя не было, мне четырнадцатый год пошел. Тебя догоняю.

– А вот и нет, сестренка. Время для всех одинаково идет. Для тебя год минет, и для меня тоже. Ты растешь, я старею.

Заметив перемену в голосе сестры, Анна быстро взглянула на нее и, сунув руки под одеяло, воскликнула:

– Не дам тебе состариться, не дам!

С этими словами она принялась щекотать пятки сестры. Визжа и брыкаясь, та была вынуждена сесть и подобрать ноги под себя.

– Хватит, хватит, Анюта! – проговорила она с напускной строгостью. – Не выношу щекотки.

– Тогда вставай. – Анна спрыгнула с кровати и нетерпеливо переступила с ноги на ногу. – Хватит спать, Лиза. Побежали к Золотым Воротам, покажу чего.

– Так дождь хлещет, – возразила Елизавета.

– Просвет в тучах близок, я сама видела, – поторапливала Анна. – Скоро солнышко проглянет, а мы дома сидим. Побежали!

– Княжеским дочкам бегать не полагается, тебе разве батюшка не говорил?

– А он на охоте. Не увидит.

– Ладно, уговорила. – Разбирая пальцами рыжие пряди волос, Елизавета протяжно зевнула и свесила ноги с кровати. – Иди Настю буди. Втроем гулять пойдем.

– Уже пробовала. – Анна насупилась. – Она на засов закрылась и охает.

– Как охает?

– А вот так. Ой!.. Ай!.. Ох, мамочки! – Передразнив Анастасию, Анна подозрительно уставилась на сестру. – Ты чего улыбаешься? Настя захворала или кручинится, а тебе смешно!

Елизавета прогнала улыбку с лица. Не объяснять же младшей сестренке, отчего взрослые девушки томятся и стонут в опочивальнях. Намедни из Угорщины приехал жених Анастасии, опальный герцог Андрош. Спать его, конечно, отдельно положили, однако же, пользуясь отсутствием князя, он мог запросто к Насте в покои пробраться. Если только охота не была затеяна нарочно, дабы подзадорить молодых. Ярослав на запад стремился, в тамошних властителях союзников искал, для них трех дочерей своих и растил. Одна только Анна пока жила как хотела, свободная и делами не обремененная. Елизавете даже завидно стало.

– Ступай во двор, – распорядилась она, выдвигая ногой горшок из-под кровати. – Я скоро.

– Попроще оденься, – наказала Анна, перед тем как покинуть почивальню. – Чтобы не выделяться.

Вместо ответа Елизавета бесцеремонно выставила ее за порог и захлопнула дверь.

Сборы заняли немало времени, потому что и причесаться нужно было, и слегка нарумяниться, и брови подвести. Зато когда Елизавета во двор спустилась, солнце уже светило вовсю, словно торопясь наверстать упущенное. Анна болтала с дворовыми девками, учившими ее разгадывать сны. Увидев сестру, она схватила ее за руку и потащила прочь от терема.

– Погоди, стрекоза! – упиралась та. – Разве никого с собой не возьмем? Самим боязно.

– Кого нам в Киеве страшиться? – отмахнулась Анна.

– Увидят, – бормотала Елизавета, не позволяя подвести себя к воротам. – Батюшка вернется, скажут ему, что мы без дядек по городу ходили.

– А мы вот так.

Подавая пример, Анна накинула на голову синий плат и поправила его, прикрывая лицо.

– Ох, не нравится мне это, – вздохнула Елизавета, но сделала то же самое и засеменила за младшей сестрой за ворота.

Земля была сырая, но щедро пересыпанная речным песком и опилками и на подошвы не липла. Дом'a близ терема стояли богатые, нарядные, из дуба рубленные, крашеным тесом крытые, с петухами да цветами на наличниках. Встречный народ был одет и обут как на праздник: голытьбу и рвань на гору не пускали, заворачивали на нижних улицах, чтобы заразу какую не принесли и не смущали видом своим киевскую знать. Ежели хотел, скажем, пасечник бочки с медом на боярский двор поставить, то приходилось ему чистую рубаху надевать, иначе поворачивай оглобли.

Чем ниже уходила улица, тем незатейливее были жилища, тем беднее люди, тем проще нравы. Тут тебе и сапожники пьяные, и горшечники задиристые, и старые ведьмы с вязанками хвороста на сгорбленных спинах, и детишки сопливые без портков, и бродяги, обвешанные котомками, и кафтаны латаные, и лапти стоптанные, и онучи заскорузлые, вонючие. Вон дружинники поволокли кого-то, костеря почем зря, вон волосатый мужик за бабой с вожжами гоняется, а на мосту через овраг воз с мукой перевернулся, и теперь каждый норовит утащить оттуда кто мешок, а кто и два. Покуда мельник за одним с кнутом гонится, другие безнаказанно воруют.

Пробегая через припудренный мукой мост, девушки увидели внизу бьющуюся в муках лошадь. Свалившись, она сломала ноги и теперь в ожидании смерти оглашала округу тоскливым ржанием. Елизавете это показалось дурной приметой.

– Давай воротимся, Анюта, – запричитала она. – Негоже тут одним ходить. А как обидят?

– Я сама кого хочешь обижу! – храбрилась младшая сестренка.

И действительно, вид у нее был такой решительный, что перед девушками расступались и киевляне, и жирные германские купцы, и степняки в лисьих колпаках, и пришлые варяги в кольчугах.

Уже вблизи от городских ворот, где царила обычная толчея, дочери князя Ярослава едва не столкнулись с ключницей, возвращавшейся с торжища в сопровождении двух дюжих парубков, нагруженных поклажей так, что оба едва ноги переставляли. Елизавета опешила и уже рот открыла, чтобы начать оправдываться, но Анна резко дернула ее за рукав и увела на обочину, где, смешавшись с простым людом, княжеские дочки переждали опасность.

– Уф, взмокла вся! – пожаловалась Елизавета, заправляя выбившиеся пряди волос под платок. – Не понимаю, как тебе удалось подбить меня на такое. Я ведь не собиралась идти с тобою.

– Ну, раз не нравится, то не ходи, – отрезала Анна. – Ворочайся обратно, я дальше сама пойду.

– Нет, что ты, что ты! – испугалась старшая сестра, представив себе, как будет пробираться домой в одиночку. – Давай лучше вместе. Что ты мне показать хотела?

– Хочешь туда подняться?

Анна кивнула на каменную башню с воротами высотой в четыре человеческих роста. Оббитые толстыми листами меди, отделанные бронзой, они сверкали так ослепительно, что казались целиком отлитыми из чистого золота. Всякий раз, когда под ними стучали конские копыта, колеса повозок или просто звучали голоса путников, тенистые своды отзывались гулким эхом. Красная башня над воротами была столь высока, что каждому, кто хотел поглазеть на венчающий ее золоченый купол, приходилось задирать голову. У кого при этом шапка падала, а у кого нижняя челюсть отвисала, порождая шутки окружающих: мол, закрой рот, дядя, не то ворона залетит. Ворон этих, кстати, сидело вокруг превеликое множество – и на могучих стенах из бревен в три обхвата, и на крутых земляных валах по обе стороны от ворот. Кое-где земля просела, обнажая остовы деревянных клетей, в которых сюда сносилась, а кое-где успела зарасти травой и бурьяном по пояс. Дабы склоны сохраняли свою неприступность, сухостой время от времени сжигали, и тогда в городе поднималась паника, потому что, завидев дым над воротами, люди думали, что враг к стенам подступил.

Золотой крест на куполе был виден отовсюду, кого побуждая накладывать на себя крестное знамение, а кого – плеваться украдкой и бурчать под нос бессильные проклятия. Поздно было негодовать и злобствовать. Христос пришел сюда на многие века, укоренившись на киевской земле еще прочнее, чем у себя на родине.

Опомнившись, Елизавета быстро перекрестила лоб. Иконы с темными, будто обожженными, ликами святых, а всех пуще – сам чужеземный бог, внушали ей тайный трепет. Сколько ни поучали сестер чернецы, сколько ни читали им свои мудреные книги, а все равно новая вера ничего, кроме страха, не внушала. Бывая в возведенном отцом Софиевском храме, Елизавета старалась не смотреть на росписи с изображениями адского пекла. Черномазые черти, пытающие грешников каленым железом, поджаривающие их на сковородках и варящие в кипящих котлах, являлись потом во снах. Было даже страшно подумать о том, чтобы прогневать Христа и быть обреченной за то на муки вечные. Приходилось и креститься, и поститься, и лучины под образами жечь, но в глубине души Елизавете были куда милее прежние боги, о которых так душевно рассказывали и пели няньки с мамками.

– Хочешь или нет? – поторопила Анна сестру с ответом.

– А? Что?

Елизавета вздрогнула и завертела головой, не вполне понимая, где и почему она находится.

– Опять спишь на ходу, – упрекнула ее Анна. – Чудная ты у нас. Мечтательница.

Тон у нее был, как у взрослой. Задетая этим, Елизавета сдвинула черненые брови.

– Ну? Что у тебя за тайна? Зачем на башню зовешь? Разве не знаешь, что туда никого, кроме звонарей и дозорных, не пускают?

– Я потайной ход знаю, – шепнула Анна. – Пойдем-ка.

– Для чего этот ход сделали? И кто? Может, лазутчики какие?

– Не выдумывай, Лизавета. Я думаю, зодчие о ходе этом забыли совсем. А я нашла, я глазастая.

– Хвастай больше, Анютка!

– Я не хвастаю, я правду говорю, – отрезала Анна.

Показывая дорогу, она завела сестру за пристройку привратников, продралась первой сквозь бурьян и кусты шиповника и остановилась перед черным квадратным лазом в кирпичной кладке.

– Сюда разве что собака протиснется, – с сомнением проговорила Елизавета.

– Я уже лазила, – успокоила ее Анна. – Дальше шире будет.

– А ежели там лихие люди скрываются?

Елизавета попятилась.

– Не бойся. Я первая пойду. Глянь-ка, что у меня есть!

Пошарив в траве, Анна с гордостью показала короткий византийский меч с рукоятью в виде дракона.

– А это откуда?

– Привратник браги упился, присел в лопухах, да и забылся. Я подкралась и клинок утянула.

– Ему влетит, чай.

– И пусть, – топнула ногой Анна. – Его охранять Киев поставили, а не в кустах дрыхнуть. Теперь же сто раз подумает, прежде чем пьянствовать.

– А если бы он проснулся? – ужаснулась Елизавета. – Пьяный ведь был, не соображал, что делает. Прибить мог.

– Не-а. Меня попробуй догони!

– Вот что, Анна. Или поклянись, что больше не выйдешь из детинца одна, или я все батюшке расскажу!

По завершении фразы Елизавета погрозила пальцем, в точности переняв жест строгих матерей, отчитывающих неразумных чад.

Анне это не понравилось.

– Попробуй только! – с угрозой произнесла. – Я тогда с тобой до конца жизни не замирюсь! Вот увидишь! Словечком не обмолвлюсь до конца дней моих.

В сбившемся платке, с покрасневшими щеками и мечом в руке она смотрелась одновременно смешно и трогательно. Не удержавшись от улыбки, Елизавета обняла младшую сестренку за острые плечики и примирительно произнесла:

– Успокойся, Анюта. Это я просто так сказала, чтобы тебя вразумить. Не пойду жаловаться к батюшке. Но ты все равно пообещай, что больше одна из детинца не будешь убегать.

– А мы вместе! – Анна обхватила Елизавету за талию, прижавшись к ней всем своим худеньким телом. – Всегда вдвоем станем гулять, как раньше, правда?

Ответом была улыбка, полная нескрываемой печали:

– Недолго нам вместе гулять, сестричка. По первому снегу повезут меня на север, и стану я там женою конунга.

– Конунг? Кто таков?