Читаем Искажение онлайн бесплатно

Мы живем на тихом островке невежества посреди темного моря бесконечности, и нам вовсе не следует плавать на далекие расстояния.

Г. Лавкрафт

Вагончик скрипел и переваливался с боку на бок. Кожаные ремешки, свешенные с потолка, дергано пошатывались в такт. Они напоминали затейливые удавки. Кроме меня в вагончике сидели двое азиатов и пожилая женщина с прической, напоминавшей облачко сахарной ваты.

Старая ветка метро Будапешта большой популярностью не пользовалась – разве что среди туристов, желающих прокатиться от центра до площади Героев, или местных, направляющихся на оздоровление в купальни Сеченьи. Мне не было дела до героев и до термальных вод. Где-то на этой ветке находился срез, который мне уже битый час не удавалось отыскать.

Я отвернулась к окну и принялась гипнотизировать собственное отражение на фоне темноты туннельчика. Удивительно, как мне удалось прошмыгнуть мимо контролеров без билета: выглядела я так неважно, что не могла не вызвать подозрений. Осунувшаяся, со следами грязи на лице и диким колтуном волос, кое-как закрученным на затылке. В сочетании с испачканным, но все еще пышным розовым платьем, безвкусной толстовкой и потрепанной книгой сказок я могла запросто претендовать на звание Мисс Городская Сумасшедшая.

В груди защекотал рождающийся смех, но я смогла его только сдавленно выкашлять. Старушка с ореолом сахарной ваты отодвинулась подальше, опасливо поглядывая на меня через отражение. Наверняка решила, что у меня туберкулез.

Хотелось провалиться сквозь землю. Сквозь пол скрипучего вагончика, сквозь рельсы и культурные слои к центру земли, где слепая принцесса пыталась найти истину. Нашла ли? Не помню. Но эта сказка точно была злой, так что вряд ли.

Хотелось спрятаться от недружелюбной реальности в межпространство – и прежде, чем спуститься в метро, я пыталась сделать это. Проблема состояла как раз в том, что раньше мне ничего делать и не нужно было. Просто позволить межпространству утянуть себя. Не держаться за ускользающую материальность. Перестать быть ее безраздельной частью, вынужденной повиноваться законам физики и здравого смысла.

Но больше это не срабатывало. Видимо, открытия последних дней прибили меня к реальности дополнительным грузом, преодолеть который даже межпространству пока не удавалось. Или – пессимистично, но готовой стоит быть ко всему, – что-то из произошедшего в Лабиринте лишило меня способностей. И никакая я больше не аномалия.

Я поймала себя на том, что шепчу в грохочущую темноту: пожалуйста, сработай. Пожалуйста, не оставляй меня здесь. Пожалуйста, я изо всех сил стараюсь не поддаваться панике, но с каждой неудачей это все сложнее.

Сообщество городских сумасшедших мира определенно получит достойное пополнение в моем лице. Но не сейчас, говорила я себе, чуть попозже. И все упрямее призывала невидимую магию метро, раньше срабатывавшую незаметно и по наитию.

Почему метро? Когда я задала этот вопрос Данте, он сказал, что дело в том, что метро – система, придуманная людьми в соответствии с понятными им законами реальности. Смысл этой системы такой: подземный поезд доставляет тебя из точки А в точку Б в кратчайшее время. Но когда ты начинаешь использовать метро не по правилам, ездя туда-сюда, делая пересадки и намеренно пропуская поезда без цели куда-то в итоге добраться, реальность реагирует на это специфически: в очередной раз, когда поезд выплывает из темноты туннеля, ты оказываешься на станции метро, находящейся в совершенно другой стране. Возможно даже на другом континенте. Это называется – нащупать срез. И этим пользовалась Анджела Боттичелли, заставляя меня и других курьеров возить сомнительные посылки сомнительным личностям по всему миру.

Поезд вдруг ускорился. Вагончик перестал трястись и кряхтеть, и пошел гладко, уверенно. Духота, набившая тесные составы старой ветки Будапешта, исчезла, и я почувствовала, что прямо надо мной включен кондиционер. Я держала глаза закрытыми, пока поезд не остановился. Приятный женский голос объявил станцию на японском.

Магия метро сработала.

Киото! Подхватив «Последние чудеса» под мышку, я протиснулась через пассажиров к выходу и оказалась на станции, название которой не узнаю до тех пор, пока не выучу японский. Или хотя бы не удержу в памяти иероглифы до следующего выхода в интернет. Я была здесь раньше, и даже смутных воспоминаний пока хватало, чтобы удерживать меня от падения в уныние.

Если бы только у меня был журнал, где Нана описывала рабочие срезы! Я еще не путешествовала из Будапешта в Амстердам, поэтому кто знает, сколько промежуточных срезов нужно будет пройти, и сколько времени это займет. Мой план был дурацким, требующим огромной доли везения, – но пока он был всем, до чего я додумалась. Прежде чем выстраивать стратегию по спасению Данте, мне нужно не умереть с голоду. Собраться с силами. И желательно заменить бальное платье на что-то менее броское.

Следующий срез удалось найти через полтора часа. Я шагнула на мраморную станцию и, увидев военные рельефы и замысловатые мозаики с румяными рабочими в углублениях на потолке, поняла, что нахожусь в Москве. Чутье подсказывало, что здесь мне нужно пропустить несколько поездов. Я сделала это с большим удовольствием, сидя на лавке и заново привыкая к чувству стабильной опоры под ногами.

Еще через пару часов, уже плохо соображая от голода и усталости, я вышла на станции Ватерлоо, почти в самом центре Амстердама. Глаза щипало от радости, что первый этап моего плана позади, и жалости к себе, потому что, сколько этапов этого плана ни преодолевай, это не меняло его безнадежности. Но если не цепляться ни за что, ко дну идешь неминуемо. А мне еще было ради чего барахтаться.

Воздух Амстердама был прозрачный и теплый, и в нем уже неуловимо чувствовалось что-то печальное – не иначе как тайное предзнаменование осени. Я приблизительно помнила, куда идти, и так, на энтузиазме, преодолела несколько разбитых каналами квартальчиков. Здесь было красиво. Узкие домики со лучковыми фронтонами плотно прижимались друг к другу, парадные двери были украшены замысловатым декором и вазонами, и целые цветочные клумбы свисали из каждого окна. Работая курьером, я всегда сетовала на нехватку времени и невозможность насладиться каждым городом, куда меня заносило. Теперь время было, но тяга к местным красотам поубавилась. Я мчалась мимо них быстрым шагом, и все фронтоны, все садовые гномы и украшенные гирляндами почтовые ящики сливались для меня в пеструю, блестящую, бессмысленную полосу.

Наконец, до исторического музея Амстердама остались пустяки: пройти пару сувенирных лавок и кофейню, куда я приезжала весной на встречу с Хендриком Ван Дейком, и повернуть за угол.

Меня колотила дрожь одновременно от предвкушения и страха провала. Ладонь, сжимавшая корешок «Последних чудес», вспотела. Готова ли я? Повезет ли мне? И будет ли считаться маловероятный успех моей затеи действительно везением?

Я сделала шаг, второй. Ощущение, что я делаю что-то опасное, перешло на физический уровень. Сначала мне просто заложило уши – а затем кто-то словно просунул в них невидимые спицы и надавил. Голова едва не взорвалась от боли. Я закричала – беззвучно, потому что в легких вдруг не стало воздуха. Все вокруг стало ослепительно белым, а затем, через считанные мгновения агонии, вернулось в изначальный вид. Боль ушла. Теперь о ней напоминали только темные пятна, пляшущие перед глазами.

Не понимая, что только что произошло, я подняла выроненную книгу и стряхнула пыль с обложки. Пытаясь сморгнуть пятна, я и не заметила, как завернула за угол, к музею. У входа была припаркована знакомая черная Тесла.

Все черные Теслы, должно быть, выглядят одинаково. Номера, который мог бы подтвердить мои замешанные на чистой надежде предположения, я не помнила. Но по какой-то причине увиденного было достаточно, чтобы адреналин в крови подскочил. Я чувствовала себя очень решительной и собранной, заходя в музей.

Улыбчивый администратор вручил мне листовку со схемой залов и сообщил, что сегодня посещение основной экспозиции и фотовыставки «Дети дороги» на минус первом этаже бесплатно. Пока что все складывалось настолько хорошо, что я гнала прочь желание этому удивляться. Если окажется, что удачу можно отпугивать мыслями, я себе этого не прощу.

Перед залом с фотовыставкой я заглянула в уборную и попыталась привести себя в порядок. Несколько раз умылась, смыла с рук грязь, расчесала спутавшиеся волосы пальцами и наново собрала в пучок. Получилось что-то между «какой ужас» и «сейчас так носят». Цвет моего лица был равномерно-асфальтовым, если исключить темные круги под глазами. Полностью осознавая бесполезность этого, я с силой похлопала себя по щекам, призывая хоть какой-то румянец. Я должна была выглядеть нормально. Если не выспавшейся, то хотя бы не умирающей.

Удивительно, но он оказался именно там, где я ожидала его встретить. Когда я спустилась на минус первый этаж, он стоял спиной к лестнице перед огромной черно-белой фотографией. Две цыганские девочки лет пяти, увешанные украшениями с головы до ног, с вызовом смотрели в кадр. Возможно, в другой день меня заинтересовала бы эта фотовыставка. Но не сегодня.

Я подошла к Хендрику Ван Дейку и встала рядом, делая вид, что заворожена хмурыми черно-белыми девочками. И когда он повернулся ко мне, я встретила его непринужденнейшей из улыбок.

– Привет. Помните меня?

На секунду мне удалось застать его врасплох. Но, похоже, Ван Дейк очень любил сюрпризы.

– Клара-курьер, – хмыкнул он, и меня мысленно передернуло, потому что я видела больше, чем должна была за этой довольной улыбкой.

Он готовился заключить сделку с Анджелой Боттичелли. Эта эстетка собиралась отдать меня Ван Дейку в обмен на оригинал «Пшеничного поля с воронами». В общем-то, эта сделка уже состоялась, просто никто из ее участников, кроме меня и Данте, об этом не помнил. Нам удалось сбежать из аукционного зала в межпространство, и реальность отредактировала воспоминания всех, кто там остался. Поэтому Хендрик все еще считал себя хозяином положения. Он предполагал, что я ничего не знала о его планах и своей в них роли.

Но мои воспоминания трехдневной давности никуда не делись. Я помнила. Как меня разыграли на аукционе, словно какое-то антикварное кресло. Как притащили странного доктора с чемоданчиком, забитым специальным седативным, которое сделало бы меня послушнее. Как цинично Анджела называла этот кошмар «повышением». И как Хендрик целился из пистолета в грудь Данте, загородившего меня собой. Последний фрагмент вспомнился особо остро.

Вот бы сломать корешком «Последних чудес» этот крючковатый нос. Поджечь зажигалкой Женевьевы эти чертовы бакенбарды.

– Какими судьбами в Амстердаме? – Ван Дейк даже не представлял, что происходит с ним в моем воображении.

– У меня выходной, – беззаботно ответила я. – Решила последовать вашему совету и заглянуть на выставку. Конечно, не ожидала вас здесь встретить.

Ожидала. Надеялась. Рассчитывала на это.

Ложь прозвучала из моих уст настолько естественно, что я невольно этому удивилась. Наверное, когда все вокруг тебя только и делают, что лгут, скрывают и недоговаривают, ты невольно втягиваешься в эту игру, и вот уже играешь в нее наравне с остальными.

– Кстати, раз уж мы встретились… – Моя роль была шита белыми нитками, но невозможность отступить от сценария вынуждала и дальше изображать версию Клары, от которой тошнило. – Синьора Боттичелли рассказала, что скоро я буду работать на вас.

– Вот как, – поднял брови Хендрик. – Я полагал, она пока держит это ото всех в тайне. Раз уж мы не договорились окончательно.

Я пожала плечами.

– Мне кажется, для себя она все уже решила. И, честно говоря, я этому рада. Смена обстановки никому не помешает. Для вас я тоже буду доставлять посылки?

Заинтересованность в глазах Ван Дейка сменилась настороженностью, и он подождал, пока охранник, обходящий зал, пройдет мимо, прежде чем заговорить снова.

– Я надеялся на более полезное применение твоим талантам, Клара. Я известный человек в узких кругах, и многих настолько смущает моя свобода передвижения, что временами они весьма настойчиво пытаются ее отнять.

– О, – только и сказала я.

– Поэтому мне нужна ты. Сопровождать меня, быть рядом, чтобы, так сказать, моя свобода передвижения оставалась абсолютной. Даже в самые неспокойные времена.

Хендрик закончил фразу со смешком, от которого у меня заскрежетало под ребрами. Этот человек – с его легкой манерой вести разговор, смешными бакенбардами и брошью-ящерицей на лацкане пиджака – был очевидно богат и очень опасен. И враги у него, похоже, подобрались такие же – не удивительно, что Хендрику так нужна девочка, способная буквально вытащить его из самых экстремальных ситуаций. Удобнее, чем дюжина телохранителей, и гораздо эффективнее.

Анджела Боттичелли не только отняла у меня мою жизнь, и не только отравила то, что от нее оставалось, – похоже, ко всему она еще и впутала меня в дела мафии.

– Класс, – улыбнулась я, пока ужас и голод в моем животе сцепились в смертельной схватке. – Я еще в музей Ван Гога сегодня собиралась. Вот только билет для меня оказался дороговат, а кошелек остался в Праге.

Хендрик Ван Дейк отреагировал ровно так, как я и рассчитывала. Перед моим носом раскрылся распухший от банковских карт бумажник, а затем хрустнула лимонно-желтая купюра.

– Ни слова больше, – великодушно хмыкнул Ван Дейк, протягивая мне двести евро. – Считай, что это тебе аванс.

Я боялась, что мне придется изображать неожиданную радость, но голод сделал ее подлинной.

– Ох! Мне ужасно неловко, но я очень вам благодарна… – Пустой желудок тихонько застонал, когда я представила, как врываюсь в ближайший Макдональдс. – Спасибо. Увидимся!

Хендрик Ван Дейк поймал меня за запястье – прямо как в том зале в стиле рококо, когда я пыталась улизнуть после его приглашения на танец. И точно так же, как тогда, меня задавила волна паники. Наверное, подобное чувствуют дикие животные, которые, не колеблясь, отгрызают себе застрявшие в капкане лапы.

Но дежавю испытала только я. Хендрик благополучно вытеснил все воспоминания обо мне на том балу. Сама реальность его заставила.

– Поторопись, – сказал он, продолжая добродушно улыбаться. Наверняка думал, как это презабавно, что я иду смотреть на картины, за одну из которых он планировал выменять меня у Анджелы. Возможно ведь, что вместо оригинала «Пшеничного поля с воронами» в выставочном зале уже висит подделка. – Музей Ван Гога работает до шести.