Читаем Искатель, 2005 №2 онлайн бесплатно

О том, что на дворе вторую неделю пирует сентябрь, можно было лишь догадываться, глядя на желто-зеленый окрас кленов, тополей, берез, на осыпающуюся акацию, украшавшую скверы и парки Ясноволжска, да на многочисленные стайки ребятишек с ранцами за плечами и смиренным унынием на юных лицах. Лето, наперекор всем законам природы свалившееся на город в середине апреля, продолжало мучить безвинных жителей и в сентябре, и от жары, невыносимой и опостылевшей, негде было укрыться ни днем, ни после захода солнца: столбик термометра и в темное время суток не опускался ниже отметки «двадцать пять» по Цельсию.

В один из этих сентябрьских дней, горячих, душных и торопливых, часы на площади Тукая, бронзовой иглой устремившиеся к небу, недавно пробили полдень, и площадь являла собой бесконечные вереницы автомобилей и множество народа.

Привлекательная светловолосая женщина, выйдя из «Детского мира», остановилась и, оглянувшись с видом человека, начинающего терять терпение, стала поджидать сынишку, на вид которому было не больше десяти-одиннадцати лет. Тот же совершенно не обращал внимания на мать, так как его занимала обертка от мороженого: она никак не желала расставаться со своим содержимым. Наконец мальчугану удалось избавиться от куска разноцветной фольги, и он, на ходу поглощая шоколадную массу, со всех ног помчался к матери.

— Куда сейчас, мам? — спросил он, взяв ее за руку.

— Домой, Сережа. Ты, надеюсь, не забыл о грядущей контрольной.

— Ну, ма-ам! — заканючил мальчишка. — Ты же обещала дать мне сегодня за рулем прокатиться. Поехали на наше место…

Она посмотрела на сына сверху вниз. Посмотрела с напускной строгостью.

— Так, так, так, Сергей Александрович. — В голосе ее угадывалось нечто похожее на закипающее возмущение, тоже, естественно, притворное. — Если вас не затруднит, то напомните мне, Христа ради, когда я успела пообещать вам это?

Насупившись, Сережка проворчал:

— Вчера и пообещала. Когда вы с тетей Лилей вина перебрали…

— Что?.. Что ты сказал? — Она готова была вот-вот рассмеяться.

— Это не я сказал, а тетя Лиля. Она так и сказала: «Похоже, Ларка, мы с тобой перебрали. Наверное, мне уже пора». Но такси ты ей только через час вызвала.

Мягко улыбнувшись, мать провела рукой по темным волосам ребенка.

— Сережа, честное слово, у меня сегодня еще очень много дел. Давай завтра, а?

Сережа шмыгнул носом.

— Всегда ты так… Вот папа дал бы мне прокатиться, если бы обещал!

Она вздохнула, и какая-то тоска сквозила в ее вздохе.

— Папа не ездил на машине. Он… Он ведь летчиком был.

— А вот и неправда! — выкрикнул мальчик. — Не был он никаким летчиком и взорвался прямо в машине, на которой шофером работал!

— Откуда у тебя это?! — пробормотала мгновенно побледневшая женщина.

— Тоже тетя Лиля, — буркнул Сережа, отводя в сторону взгляд.

— И тоже вчера?

Мальчик кивнул и добавил:

— Когда ты в такси по телефону звонила…

Глаза матери наполнились слезами, запершило в горле. Вот он, этот миг. Он грянул как выстрел. Женщина поймала себя на мысли, что уже вовсе не десять, а целых двенадцать лет имеет она вдовий статус. Так происходит со многими: живешь, пропуская через свое настоящее один за другим отрезки времени, а потом, в какой-то момент, притормаживает, замирает между прошлым и будущим последний пройденный в жизни этап, и ты начинаешь жить в нем, жить вместе с ним. До той поры, пока однажды наилегчайший, едва ощутимый толчок не разрушит окутавший тебя временной вакуум и не заставит оглянуться назад…

Сквозь неплотно задернутые занавеси в комнату, обволакивая потолок и стены мягкой, тяжелой сталью, проливалось февральское утро. Они лежали рядом, смотрели друг на друга и молчали под клацанье электронного будильника, под редкую перекличку ранних дворников, соскребавших снежную кашу с вымокшего тротуара. Вся спальня от порога до изголовья их кровати была пропитана грустью предстоящей разлуки. По жести оконного карниза вяло барабанила первая капель.

Он вынул из-под одеяла руку, провел ею по волосам жены.

— В этот раз ненадолго, — тихо, почти шепотом пообещал он. — Недели две, может быть, три. Потерпишь?

Она прикрыла глаза в знак согласия, а когда снова открыла их, воскликнула:

— Господи! Ответь мне ради всего святого, как же меня угораздило выйти замуж за чекиста?! В чем я перед тобой провинилась, Боже?

— Передо мной ни в чем, — с усмешкой ответил муж. — А угораздило очень просто: ты лишь всего-навсего влюбилась в меня. И, кстати, таким образом выходят замуж не только за чекистов.

— Саша, — попросила она с улыбкой, — открой мне страшную тайну.

— Слушаю.

— Куда ты летишь?

Ответил он после недолгого молчания. Без тени иронии, но с долей пафоса довольно изрядной:

— Независимости трудящихся эскимосов Гренландии угрожает опасность. Мне поручили пресечь это безобразие.

— Я же серьезно, — рассмеялась она. — Ну, Саня!..

Широкая ладонь с ее волос плавно переместилась на грудь, объемную и упругую. Большой палец едва надавил на маленький бугорок розового соска.

— Подвинься поближе, — проговорил он вполголоса. — О таких вещах я могу лишь на ухо шептать.

Она выполнила его просьбу и переспросила:

— Честно? Неужели скажешь?

— Скажу, в этот раз ничего секретного нет. В Цюрих я лечу.

— Цюрих… Это в ГДР?

— Нет, не в ГДР и даже не в ФРГ. Это в Швейцарии — стране сыров, колбас и самых высокооплачиваемых в мире дворников… Что тебе оттуда привезти?

Она снова рассмеялась, и он услышал, как она, уткнувшись в его грудь, попросила, глотая последний смешок:

— Мулько, ты мне метлу оттуда привези, ладно?

Глуповато хохотнув, он притянул ее к себе, нашел своими губами ее губы…

Ощущение тревоги появилось за завтраком. Не просто смутное предвидение чего-то непоправимого, страшного, а вполне осязаемое чувство надвигающейся неизбежности, мрачной скорой скорбной вести.

Сначала она ничего не могла понять. И только когда вышла проводить его на лестничную площадку и поймала его взгляд, ей стало ясно, что она никогда больше не увидит мужа. То был взгляд человека, смотревшего на нее в последний раз и знавшего, что этот раз — последний.

На ватных ногах она приподнялась на носках, прижалась лицом к его щеке.

— До встречи, милая, — попрощался он, как всегда, ласково и повторил: — До встречи.

Она ничего не смогла ответить. Не в силах пошевелиться, стояла и смотрела, как широкая спина родного человека исчезает в пасти заезженного лифта…

Телефонный звонок прозвенел через три часа. Она подняла трубку и узнала голос майора Каримова, начальника мужа:

— Лариса? Это Альберт… Мужайся, девочка, произошло несчастье. Двадцатый километр автодороги «Ясноволжск — Аэропорт», встречный бензовоз… От Сашки почти ничего не осталось…

Далее она не смогла разобрать ни слова из сказанного, потому что почувствовала, как куда-то проваливается.

Все последующие дни, вплоть до завершения похорон, она провела в полубредовом состоянии. В ее сознании перемешалось все: парадные мундиры сослуживцев мужа, сиреневые околыши и петлицы с эмблемами рода войск, траурный марш войскового оркестра, сухие залпы ружейного салюта…

…О том, что она беременна, Лариса узнала на девятый день после трагической смерти супруга.

— Мам, это ты из-за меня плачешь? — Голос сына, едва различимый, вернул ее из того зябкого февраля в настоящее, в пропитанный потом сентябрь, на запруженную людьми городскую площадь.

Она очнулась от воспоминаний, промокнула платком глаза и щеки, снова взяла сынишку за руку.

— Поехали, — твердо сказала она. — Ты уже достаточно взрослый и должен знать всю правду о том, кем был твой отец.

Сережа посмотрел на нее умными, невероятно синими глазами. Голос его дрогнул:

— Мне кажется, половину я уже знаю, мама. Он не был ни летчиком, ни шофером. Так?

— Ты и в самом деле уже взрослый, — тихо повторила мать и зашагала в направлении автомобильной стоянки.

Компактный «Пежо» цвета забродившей вишни дожидался их на пятачке между «Детским миром» и отелем «Республика». Они разложили сумки с покупками на заднем сиденье, сели в машину, и женщина уже собралась вставить ключ в замок зажигания, когда в сумочке запищал телефон. Достав трубку, она услышала голос своего шефа:

— Лариса Аркадьевна, это Юрий Михайлович. Вы нужны мне немедленно. Где вы сейчас?

— У «Детского мира», но уже отъезжаю. Случилось что-то серьезное?

— Именно. Я прошу вас все бросить и приехать в офис.

— Юра, ты же знаешь, я первый день в отпуске, — взмолилась женщина, — и у меня на ближайшие час-полтора планы. Давай позже? Вечером, к примеру…

Голос босса мгновенно перешел на визг. Лариса вздрогнула и побледнела.

— Я сказал, сучка, сейчас же брось все и приезжай, иначе я тебя в котлету разделаю!..

— Вы сперва разговаривать с людьми научитесь, — пробормотала она, заикаясь от неожиданности, — а потом перезвоните мне…

— Ну, смотри, стерва, сама напросилась! — И, прежде чем в наушнике прозвучал сигнал отбоя, шеф закончил тоном вполне будничным: — С сынишкой своим попрощаться можешь…

Она сложила мобильный и посмотрела на сына так, будто хотела от него получить объяснение вопиющему поведению своего начальства. Затем, пожав плечами, вставила ключ в замок зажигания и запустила двигатель…

Ни мальчик, ни его мать так и не успели сообразить, что произошло в следующее мгновение. Сначала по глазам резанул ярко-оранжевый сполох, потом чудовищная сила сдавила каждую клеточку их тел, словно решила во что бы то ни стало пробраться внутрь и разорвать на части, а затем с необычайной легкостью подняла высоко-высоко над землей. И уже оттуда, с высоты птичьего полета, женщина с сыном удивленно наблюдали, как объятые ужасом люди мечутся вокруг догорающей кучи металлолома…

Черное жерло «Кольта» смотрело Мулько прямо в глаза. Опять он остался один на один со смертью, и в который раз мозг сверлила привычная мысль: «Кто же сегодня: я или она?»

Палец на спусковом крючке был белым от напряжения. Мулько, словно завороженный, не мог оторвать взгляда от руки, сжимающей пистолет. «Ну, давай же, — думал он, — кончай со мной возиться. Небольшое усилие, и моя голова разлетится на куски». И, будто подчинившись немому приказу, палец на спуске дрогнул.

Вдалеке слышался гул проносящихся по Мэдисон-авеню автомобилей, гремела музыка ночных клубов. Мулько ни на что не обращал внимания, он с любопытством приговоренного ожидал выстрела. «Интересно, — продолжал он про себя, — слышит ли выстрел тот, в кого посылают пулю, или же этот грохот может показаться простым щелчком? Щелчок, яркая вспышка — и все, конец…»

Палец закончил поступательное движение, но странное дело: ни грохота, ни щелчка, ни вспышки. Ничего…

— Мужчина! — Голос, казалось, доносился откуда-то с небес. — Мужчина, с вами все в порядке?

Мулько открыл глаза. В том, что, склоняясь над ним, стоял не архангел Гавриил, сомневаться не приходилось: посланники Вершителя не разгуливают по Эдему в юбках чуть выше колен и форменных блузах. Стюардесса еще раз потрясла его за плечо.

— Эй, я спрашиваю, вы в порядке? Вы так громко стонали, что я подумала, уж не дурно ли вам… Пристегнитесь, заходим на посадку.

Мулько ободряюще потрепал девушку по руке, пошарил вокруг себя в поисках ремня безопасности.

«Приснится же, едрена мать! — подумал он. — Что это со мной, неужели старею?»

Самолет сделал плавный вираж, и Мулько успел разглядеть в иллюминатор лежащий как на ладони родной город. Ясноволжск находился под ними.

…Двенадцать лет. Долгих, полных постоянного риска и нервной отдачи, двенадцать лет год за годом проплывали за квадратным окошком иллюминатора. Поочередно сменяли друг друга большие и малые города разных стран, джунгли Центральной Америки, пустыни Аравийского полуострова, леса Канады.

Он объездил весь мир, побывал в самых отдаленных уголках планеты, однако видел окружавшую себя диковинную красоту лишь в перекрестие прицела снайперской винтовки.

Не раз он посещал Париж, но в память врезалась единственная сцена: разрывная пуля дробит голову, обладатель которой за мгновение до этого любовался знаменитой базиликой на острове Сите. Не однажды он прогуливался по Бродвею, однако в мыслях только и осталось, как облаченный в великолепный костюм древний старик корчится на полу фешенебельного ресторана от приправленного стрихнином кофе. Или как ослепительной красоты женщина на берегу безымянной речушки, растворившейся средь болот Луизианы, с жуткими воплями о помощи бьется в зубах огромного аллигатора.

Яды, ножи, взрывы, автомобильные катастрофы стали с некоторых пор его работой, и кроме этого он ни на что в жизни не годился. Так приказом вышестоящего руководства когда-то распорядилась судьба.

Но всему на свете бывает предел, и предел этот наступил. Мулько устал. Три раза он продлевал контракт с Конторой, но теперь все, баста! Ему хочется тишины и спокойствия, без ежедневной опасности разоблачения, нервотрепки, выстрелов, убийств, и Мулько отлично знал, что имеет право на дальнейший бессрочный отдых, который ассоциировался у него с инструкторской, а еще лучше — с бумажной работой.

Нужно, чтобы остаток жизни прошел где-нибудь в Боровых или Атлашкино, в небольшом уютном домике на берегу Волги, под сенью могучих сосен. И чтобы прошел он, этот остаток его жизни, рядом с женой, с которой Мулько не виделся уже двенадцать лет, и сыном, с которым вообще не был пока знаком. Двенадцать лет назад Ларисе сообщили, что он погиб, отправляясь на очередное задание, — этого требовали интересы дела, — и наверняка она уже думать о нем забыла. Хотя первые годы могилку («похороны» организовала Контора) навещала исправно. Каримов, его шеф, при редких встречах там, за бугром, ему об этом рассказывал. «Ладно, — подумал он, — гадать не станем. Что будет, то будет».

Шасси нащупали бетонный покров взлетно-посадочной полосы, и непривычная вибрация лайнера вывела Мулько из состояния задумчивости…