Читаем Искатель, 2004 №3 онлайн бесплатно

О судьбе думают, судьбу предсказывают, о судьбе гадают…

О ней часто говорила мама. Если смотрела в окно, в даль неба, значит, думала о судьбе погибшего отца; если посреди разговора вырывался тяжкий вздох, значит, о своей судьбе запечалилась; если же глаза влажнели — моя судьба беспокоила. В отличие от мамы я вывел нечто, похожее на формулу, пригодную любому человеку, — баланс судьбы. После плохого идет хорошее, после хорошего — плохое, и так всю жизнь.

Затем мой взгляд на судьбу усложнился. Удивляли близнецы. Даже разлученные, они жили синхронно прямо-таки до мистического подобия. Вплоть до выбора одинаковых имен, блюд, украшений… простым совпадением этого не объяснишь. Выходило, что судьба человека запрограммирована. Например, в генах.

Но потом мне попалось крабистое слово «каббала»: международная академия каббалы, центр изучения каббалы, телевизионные уроки каббалы… Каббала — это наука, которая предполагает вмешательство в божественно-космический процесс управления судьбой. Никакой генетики, никакой предопределенности. Судьбу можно повернуть, как рулевое колесо собственного автомобиля.

И я повернул.

Если Судьбой даны средняя энергия, средняя физическая сила и средняя воля, то, руководствуясь каббалой, что надо делать? Подправить в сторону укрепления. А как? Надо пойти служить в милицию — там подправят.

Мама буквально схватилась за голову.

— Игорь, ты с ума сошел! Твой отец работал в милиции и погиб…

— Случайность.

— Какая же случайность, если на него напали четверо?

— Он слишком долго стрелял вверх.

Но у мамы оказался довод повесомее — мой характер. Она перебрала годы моего детства, вспоминая случаи далекие и забытые. То я ходил в школе голодный, потому что обед жертвовал какому-то Пашке; то меня кто-то ударил и я спрашивал у мамы разрешения, можно ли мне его тоже ударить; то я плакал от зубной боли; то у меня, уже подростка, ворона отобрала бутерброд; то я день ходил печальный, узнав, что где-то живых гусей опаляют огнем, чтобы печенка расширялась для паштета…

Мама считала, что судьбу определяет характер. Она слыхом не слыхала про каббалу, которая способна управлять судьбой, невзирая ни на какие характеры.

И ведь каббала таки вмешалась. После десятилетки я попал в армию и, пока служил, мамы не стало. Демобилизовавшись, устроился в школу МВД, окончил и был направлен в районное Управление внутренних дел на должность оперуполномоченного уголовного розыска. В чине лейтенанта. Это в телесериалах схватки, стрельба и аресты. В реальной жизни оперативника много нудного и неинтересного. На одно криминальное происшествие выпадает штук пять некриминальных.

Молодой и необстрелянный, был я первое время на подхвате. Мною дыры затыкали. Терпел, поскольку учился практической работе. Прежде чем перейти к судьбоносной истории, приведу два эпизода дырозатыкания мною. Уже по ним можно было определить, годен ли я к оперативной работе.

И опять-таки о судьбе. После всего, что со мной произошло, после прожитого куска оперативной жизни, я точно знаю, что судьба — это не баланс хорошего с плохим, это не генетическая предрасположенность, это не реализация собственного характера и не сила каббалы.

Судьба — это приговор.

Утром меня вызвал майор.

— Палладьев, сообщение из больницы…

Из больницы могло быть только одно сообщение: привезли человека либо с ножевым ранением, либо с огнестрельным, либо с проломленной головой. Меня интересовала суть, поэтому я спросил:

— Опрашивать его можно?

— Кого? — почему-то удивился майор.

— Который лежит в больнице…

— Дело в том, что он не лежит, а сидит.

— Сидит… на кровати?

— На топчане… На этом, на лежаке.

Рыжеватый, в светло-кремовом пиджаке, плотный, майор казался вытесанным из ствола сосны, покрытой золотистой корой. Я робел перед ним, поэтому в голове не мозги работали, а бумага шуршала. В таких случаях лучше помолчать, майора это слегка разозлило.

— Палладьев, в морге он при больнице — усек?

— А почему сидит?

— Потому что воспрял.

— Кто?

— Покойник!

Если майор слегка разозлился, то я слегка обиделся. Да, я салага, но это еще не повод тыкать меня мордой в блюдечко. Если майор мог позволить себе раздражаться, то мне обиду следовало проглотить. Не дождавшись моих ответных слов, майор удивился:

— Лейтенант, не слыхал, что покойники оживают?

— Слыхал, но не видал.

— Вот и поезжай, разберись, поговори…

— С покойником?

— Палладьев, не умничай.

— Куда его потом девать: в изолятор временного содержания? — все-таки сумничал я.

Больница от РУВД в десяти минутах ходьбы. Во дворе, у входа в морг, стояли женщины в белых и зеленых халатах. Санитарка меня признала.

— Боимся заходить.

— Чего боитесь?

— Покойника…

— Врачи боятся трупов?

— Оживших.

— Кем он числится по документам?

— Никем, его там и быть не должно… Я вошла, а он вдруг поднимается… Мне плохо стало…

Итак, в морге должен находиться лишь один покойник, которого сегодня надлежало готовить для похорон. Откуда взялся второй… Я не стал вести разговоры и вошел в покойницкую. Тот, которого надо готовить для похорон, лежал спокойно; тот, который лишний, сидел на кафельном лежаке. Я приблизился…

Не лицо, а сплошной синяк. Видимо, бит он был при жизни фундаментально. Смотрел мимо всех предметов, куда-то вдаль — короче, в потолок. На мои вопросы о самочувствии мужик ответил мычанием. Крутая алкогольная аура мешала нашему общению. Проверить документы не представилось возможным ввиду отсутствия даже карманов для них — одна майка. Я понял, кто мне нужен, — сторож.

Вызванный из дому пожилой мужчина, вокруг которого тоже клубилась густая алкогольная аура, заявил:

— Я не сторож, а дежурный.

— Вместе, что ли, накушались?

— С кем?

— С кем… С покойником.

— Во время дежурства не позволяю.

— Где его взял?

— Кого?

— Кого… Покойника.

Если спросить о причине преступности, то любой опер, пахавший не один год, назовет ее не думавши — пьянство. Водка и покойников оживляет.

— Ну? — потребовал я ответа.

— Иномарка подкатила с ребятами солидными, в черной коже и с крестами на шеях. Принимай, говорят, отец, усопшего. Я отвечаю, что без документа не положено. Говорят, все равно его завтра вскрывать, и положили тело у входа. Я заволок его на топчан. Чего еще?

— Заволок-то разве бесплатно?

Сторож задумался. Полученные деньги подсчитывал? Оказывается, решал, можно ли полученное считать платой.

— На прощанье сунули бутылку водки.

— Номер машины видел?

— Ночь, какой номер…

Врачи осмотрели мнимого покойника. Гематомы, сотрясение мозга… Видимо, избит и ограблен. Врач обещал сообщить мне, когда потерпевший придет в себя. Вот и вся история.

Да не вся.

Выражение «слухи ползут» не точное — слухи летят со скоростью звука. Только я вернулся в РУВД, как в мой кабинетик впрыгнул молодой человек взъерошенной наружности: волосы дыбом, джинсовая куртка нараспашку, из нагрудного кармана торчит пачка сигарет «Парламент», на плече многокарманная сумка, похожая на аккордеон без клавиш. Он сообщил радостно:

— Лейтенант, пресса…

— Вижу, — я уже знал его.

— Это правда?

— Чистая.

— Можно закурить?

— Валяй.

Мой ровесник. В прошлом году окончил факультет журналистики и очень хотел стать «золотым пером», поэтому гонялся за сенсацией, как волк за зайцем. Я запамятовал, из какой он газеты: не то «Хаханьки хиханьки», не то «Приколы прибамбасы». Печатали только рекламу, анекдоты и сенсации. Репортер достал диктофон.

— Действительно в морге ожил покойник?

— Вздохнул и сел, вот как ты сидишь.

— Есть свидетели?

— Уборщица чуть не умерла от страха.

— Был ли он настоящим покойником?

— Кто же фальшивого привезет на вскрытие? Не покойник, а труп, в натуре. Аж весь синий.

— Почему синий?

— Трупные пятна.

— Выходит, он уже умер?

— Да, побывал Там.

Репортер аж вздохнул от радости; попал я в модную точку. Жизнь после смерти. Написаны книги, репортажи, воспоминания. Какая-то женщина разъезжает по странам и рассказывает, как она побывала Там. Не знаю, как Там, а ее тур Здесь дает большие деньги.

— Лейтенант, а сейчас он в каком состоянии?

— В стабильном.

— Я имею в виду состояние здоровья…

— Состояние здоровья стабильное.

— Хорошее, плохое?

— Не хорошее и не плохое, а стабильное.

— Интервью у него можно взять?

— Попробуй.

Издевался над журналистом? Выражаясь по-современному, прикалывался. Мстил за идиотскую жажду сенсаций. По-моему, эти сенсации влияют на поведение молодежи. Подростки видят по телевизору и читают про убийства, кражи, взрывы, поджоги, наркоманию. И хочет он этого или не хочет, подросток впитывает. До каких пор? Видимо, до тех, пока внутренний голос не спросит: «А ты способен на сенсацию?..»

Приколы, шутки, розыгрыши… Кто кого из нас разыграл?

На следующий день майор спросил, щурясь, как прицеливаясь:

— Почему вчера гражданина в морге не опросил?

— Товарищ майор, он был пьян в свинину.

— Неужели? А это что?

И бросил мне газету, где на первой странице отчеркнул заголовок статьи, броский, как лозунг, — «Интервью с покойником».

Прослужил я месяца три. Чем занимался? Беспрерывно разъезжал по городу в поисках безадресных квартир, каких-то сборищ, непрописанных лиц, заковыристых кличек и экзотических фамилий типа Надирадзе, Бодливый и Мочеточников. Писал бесконечные рапорты, справки и статкарточки. И все это на фоне хронического недосыпа и недоеда.

Кроме прикола с покойником, в это время был еще один, запомнившийся.

С юридического факультета в РУВД поступила просьба о встрече с оперативником уголовного розыска, так сказать, в целях профориентации студентов. Желательно молодых и начинающих, поскольку первый курс. Полковники, майоры и капитаны не годились — послали меня, лейтенанта с трехмесячным оперативным стажем…

Вчерашние школьники. Человек сто разглядывали меня пытливо и молча, потому что пришел мент. Но мент тоже онемел, поскольку ему нечего было сказать, да и не мастак он на речи. Выручил студент, видимо, следивший за прессой.

— Сообщали, что покойник в морге ожил… Правда?

— Я лично его повязал.

— Кого? — не понял студент.

— Про кого спрашиваете.

— Спрашивал про покойника…

— Его и повязал, — заверил я.

— Но человек же умер.

Я смекнул, что хватил лишку. Надо было выходить из положения.

— Товарищи, не будем вторгаться в непознаваемое.

Однако девушка, высокая, тонкая и шустрая, как спиннинг, вторглась:

— Вы имеете в виду жизнь после смерти?

— Прошу придерживаться уголовно-оперативной тематики, — увернулся я.

Студенты начали придерживаться. Вопросы посыпались, как град по жестяной крыше. Про убийства и про мафию, про кражи и про мафию, про маньяков и про мафию… Однако своими ответами я поставил их в тупик: студенты догадались, что мафии я не видел, бандитов не брал и маньяков не ловил. Та, высокая, тонкая и шустрая, как спиннинг, поставила вопрос прямо:

— Вы лично кого-нибудь застрелили?

Что делать? Сказать, что пока у меня не было засад, стрельбы и погонь. Сказать правду значило упасть в их глазах и не подняться. Выручила память:

— Да, пристрелил одного.

— В схватке? — спросил юноша в нацеленных очках.

— Да, он пер на лейтенанта Тупайло.

— Был вооружен?

— Нет, но тяжеловес. Короче, бык.

— Кличка? — вступила та, похожая на спиннинг.

— Нет, бык в натуре.

Аудитория зашелестела непонятливо. Эту непонятливость девушка озвучила:

— За что же убили?

— За хулиганство, — квалифицировал я действия быка юридически.

Непонятливости прибыло. Юноша в очках прямо-таки возмутился — быть ему прокурором.

— Какое хулиганство у быка?

— Граждан поддевал рогами. Лейтенанта Тупайло он таки догнал.

— Да где же вы отыскали быка?

— На улице.

— В Испании? — поинтересовалась тонкая и шустрая, словно стегнула меня спиннингом.

— Не в Испании, а на улице Героев.

— Вы шутите? — не верила она.

— Какие шутки, если бык лейтенанту Тупайло левую ягодицу рассек.

Аудитория помрачнела. И хотя мною излагалась чистая правда, с лейтенантом Тупайло я пережал. Не юмора от меня ждали, а кровавых историй. Пришлось объяснять подробно, как на мясокомбинате из кузова выпал бык, от боли взбесился, раскидал все загородки, вырвался на улицу и понесся, сшибая ларьки и пешеходов. В том числе и лейтенанта Тупайло с его левой ягодицей. Я вынужден был применить оружие.

— Разве в таких случаях милицию вызывают? — спросил кто-то.

— А кого? Армию?

— К чему нам эта история? — осуждающе изрек юноша в очках.

— К тому, что не мафией единой жива милиция.

Я не знал, что на следующий день начнется история в сущности заурядно-оперативная, но вмешается судьба, а судьба…

Впрочем, говорил: судьба — это приговор. Только я не знаю — чей.

Уж если ты на подхвате, то лишь успевай подхватывать. Майор заглянул в кабинетик и еще слова не сказал, а я уже смекнул, что надо ехать. Приказ он передал своей фигурой, уже куда-то устремленной, но майор и слов добавил:

— Палладьев, понеслись!

Я понесся за ним не спрашивая. Куда же, как не на происшествие. Но когда наш автомобиль проскочил окраину, я полюбопытствовал:

— В лесочек едем, товарищ майор?

— В поселок Бурепроломный.

— Это вроде бы область…

— Теперь черта города.

Его привлекла обогнавшая нас машина. Видимо, спешила туда же, куда и мы. Майор прокомментировал:

— ФСБ.

Я чуть было не спросил, не мчимся ли мы ловить шпионов? Майор мое невысказанное недоумение рассеял:

— Теракт.

Нет, не рассеял. Бывал я в Бурепроломном, поселке деревенского типа. Нет ни клуба, ни закусочной, ни почты — лишь магазинчик с водкой да консервами. На кого там покушаться? На старух? Небось, с топором или с вилами. Но на вилы ФСБ не выезжает.

— Товарищ майор, с применением огнестрельного оружия?

— Бомба.

Моя фантазия заиграла. Коли бомба да ФСБ, значит, воронка. Скорее всего, на месте сельмага. Меня майор и прихватил, чтобы я лез в эту воронку. Но мы уже приехали: тридцать километров от города…

Реденькая толпа из пожилых сельчан. Приехало пять машин. МВД, ФСБ, МЧС… И даже овчарка. Я поискал взглядом воронку — вместо нее стоял аккуратненький голубенький домик. Правда, с выбитыми стеклами. Я хотел войти, но в доме работал криминалист. И в окно были видны закопченные обои и сорванные занавески…

Я подошел к группке чинов, среди которых стоял следователь прокуратуры Рябинин. Все смотрели на парня, как я догадался, специалиста по взрывам. Он вертел в руках кусок искореженной жести.

— Маломощная самоделка.

— Где только взрывчатку берут? — заметил следователь.

— Копают тротил на месте боев, — предположил майор.

— Он разве годен?

— От времени практически не портится.

Взрывотехник понюхал железку.