Читаем Искатель, 2002 №9 онлайн бесплатно

Трехметровый забор был покрашен зеленой краской и будто растворялся в густом подлеске. Колючую проволоку тоже покрасили зеленым. Белели только фарфоровые изоляторы, предупреждая излишне любопытных, что проволока под напряжением. Впрочем, любопытствующих в этих местах не водилось, случайных грибников отлавливали еще на дальних подступах к резиденции и заворачивали без лишних слов. Случая не было, чтобы к забору подобрался кто-нибудь, загадочным образом не попав в сектор обзора видеокамер и не зацепив ни одну из растяжек, соединенных с электронными датчиками. Так что беспокоиться, вроде бы, не следовало, и все же ток исправно бежал по весело гудящей проволоке. А по внутреннему периметру забора неспешно дефилировали молодые люди с непроницаемыми лицами. Автоматы «Кедр» не слишком гармонировали с их строгими костюмами, что молодых людей нисколько не волновало. Инструкции не выбирают, им следуют. Беспрекословно.

В этот день в лесной резиденции было людно, но не шумно. Гости собрались ближе к вечеру. Каждый обменялся рукопожатием с хозяином, а потом и друг с другом. Далее последовал легкий ужин, после которого все перешли в библиотеку, поближе к пылающему камину. Обогревать зал с высокими сводами нужды не было — паровое отопление работало безупречно, но Председатель знал, что в креслах у камина, озаренные сполохами, со стаканом портвейна в руке, люди становятся откровеннее и решительнее.

Предупреждать о полной конфиденциальности беседы хозяин не стал — и так ясно: не в бирюльки играем! Не стал он говорить и о мерах, сводящих к нулю усилия любой подслушивающей аппаратуры, в том числе и той, которая могла оказаться у гостей. Все это тоже подразумевалось.

— Я пригласил вас… — начал Председатель и, не спотыкаясь о встречные вопросы, изложил свою точку зрения на проблему, которая требовала немедленного и радикального решения. Закончил он свою речь предложением обменяться мнениями, ибо согласие в стратегии не обязательно сопровождается единством в тактике.

Молчание было долгим. Тишину нарушал только треск поленьев, да еще Дипломат нервно хрустел пальцами.

— Вы можете оставить в покое руки? — не выдержал Политик. — Переусердствуете — нечем будет договоры подписывать.

— Я хоть писать умею, — огрызнулся Дипломат.

— Началось… — протянул Философ.

— Что началось? — вскинулся Политик.

— Песня про белого бычка. Даже интересно, угомонитесь вы когда-нибудь или это из области заведомо несбыточных надежд.

— Прекратите, — укоризненно произнес Председатель, властно взмахнув рукой. — Иначе мне придется обратиться к представителю закона.

Он пытался шуткой разрядить неожиданно накалившуюся атмосферу. Но Блюститель Порядка шуток не понимал, а потому подобрался и, казалось, изготовился к прыжку.

— Балаган! — низким раскатистым басом проговорил Военный.

— Прошу прощения. — Философ взглянул на Председателя и чуть наклонил голову, придавая свои словам дополнительный вес. — Действительно, господа, не будем превращать происходящее в постыдный фарс.

Председатель тоже наклонил голову, принимая извинение, и спросил:

— Полагаю, предложений, отличных от моего, нет?

Военный кивнул:

— Согласен. Кого-то надо убить.

Председатель хлопнул ладонью по лакированному подлокотнику старинного кресла, точно припечатал.

— Решено!

— Весь вопрос — кого? — подал голос Политик. — Кого убить?

— Существенное замечание, — скривив губы в усмешке, заметил Дипломат.

— Позвольте мне, — дернул кадыком Философ. — Полагаю, это должна быть личность, импонирующая всем без исключения слоям общества, смерть которой станет личной трагедией для всех и каждого, независимо от социального положения, материального достатка, национальности, возраста и пола. Это должен быть любимец народа!

— Между прочим, мы тоже народ, — хмуро сказал Военный. — Не представляю, из-за кого я мог бы расстроиться, если это не мои родные или друзья.

— Из-за нас точно не огорчитесь, — язвительно заметил Дипломат. — Не родня и не друзья. Так, попутчики в поезде, которые болтают себе, потому что делать нечего.

— Я предупреждаю! — Брови Председателя сошлись на переносице. — Сейчас не время для колкостей. В наших руках судьба страны. — Он посмотрел на Философа. — Продолжайте, прошу вас.

— Благодарю. — Философ поправил узел галстука. — Итак, задача — найти человека, наиболее удовлетворяющего нашим требованиям. Круг кандидатов мог бы быть чрезвычайно широк, но мы можем его существенно сузить. Прежде всего, это не должна быть женщина…

— Почему? — удивился Политик.

— С чего им такие льготы? — буркнул Блюститель Порядка.

— Поверьте моему опыту, подкрепленному научными выкладками, — миролюбиво молвил Философ. — Женщина успешно соперничает с мужчиной в чем угодно, но только не в умении располагать к себе людей. Красавица вызывает зависть представительниц своего пола и затаенную неприязнь подавляющего большинства мужчин, поскольку она им недоступна. Замухрышка и того хуже: презрение — с одной стороны и жалость — с другой. Причем совершенно не имеет значения, умна женщина или глупа как пробка. Для окружающих ее мыслительные способности всегда будут следовать за внешними данными, а не наоборот.

— Сущая правда, — согласился Политик.

— В общем, — продолжил Философ, — смерть женщины, как бы она ни была известна, знаменита, не заставит людей выйти на улицы.

— Неубедительно, — пробасил Блюститель Порядка, истово ненавидевший свою жену. Об этом все знали, и Председатель с Дипломатом, у которых были схожие трудности, правда, не обострившиеся до последней крайности, взглянули на Блюстителя Порядка с сочувствием.

— Разумеется, — Философ обиженно поджал губы, снова дернул кадыком и снова поправил галстук, — я обрисовал ситуацию скупыми мазками, так сказать, вчерне. Но если желаете…

Председатель посчитал нужным прекратить намечающиеся дебаты:

— Отложим споры. Тем более что на женщинах свет клином не сошелся.

— Исключить следует также детей и стариков, — заторопился Философ. — Гибель ребенка породит в сердцах горечь и боль, но не решимость смести все на своем пути. Общественное сознание заботится о себе, защищается от тяжелых травм, ему легче расценить смерть ребенка как трагическое стечение обстоятельств, нежели как проявление чей-то злой воли. Образно выражаясь: это слишком страшно, чтобы быть правдой!

— Дети неприкосновенны, — кивнул Военный. — И все же…

— Даже если гнев и отчаяние выплеснутся наружу, — сказал Философ, — они устремятся отнюдь не в необходимое нам русло. Это будут обычные беспорядки, в лучшем случае — бунт, но локальный и скоротечный. Спокойствие быстро восстановят, государственные же устои останутся неколебимы.

— А старики? — спросил Политик. — Хватит, пожили… — и невольно покосился на Председателя, гордившегося своей седой шевелюрой и тщетно боровшегося с бурыми старческими пятнами на руках.

— Именно поэтому их не стоит трогать. Люди скажут себе: «Хоть пожил — и то слава Богу» — и выпустят пар.

Дипломат хрустнул пальцами, покосился на Политика и сказал:

— Меня ваши доводы удовлетворили.

Философ улыбнулся в знак благодарности.

Дипломат улыбнулся в ответ, мол, не за что, и заговорил вновь:

— Получается, нам нужен мужчина в полном расцвете сил. Приятной наружности — иначе не покорить сердца женщин. Деятельный и удачливый — иначе не завоевать мужчин.

— Не связанный с бизнесом, — добавил Военный.

— С большим бизнесом, — конкретизировал Блюститель Порядка. — Там без обмана нельзя…

Политик, перебивая, тоже внес лепту:

— И чтобы без большой политики. Люди с подозрением относятся к государственным деятелям, тем более к партийным функционерам. Интриги, коррупция… Трудно не замараться. Да и то сказать, правы: жулик на жулике сидит! Уж я-то знаю.

— Вам, конечно, виднее, — с едкой улыбкой согласился Дипломат.

— Что вы имеете в виду? — вскинулся Политик.

Блюститель Порядка, игнорируя перепалку, продолжал о своем:

— Обман обманом, но чтобы без явного криминального прошлого и настоящего! Никаких махинаций, спекуляций, проектов с запашком, сомнительных связей, девочек по вызову.

— Чтобы педерастом не был! — отчеканил Военный.

— Вот это верно. Традиционная ориентация надежнее, — поддержал Дипломат. — Электорату нравятся благополучные семьи и розовые краски. Нежные супруги, они же внимательные родители. Детишки-симпатяшки…

— Ис армией чтобы без конфликтов, — все так же отчетливо сказал Военный. — Раз надо — отслужи. Отслужил — честь тебе и хвала. А то мода пошла — на каждом углу хаять. Армия тех любит, кто с ней по-доброму.

— Это само собой, — поддержал коллегу Блюститель Порядка. — Наша контора тоже со всем уважением, коли к нам с почтением.

Председатель взглянул на Философа, и тот снова взял слово.

— Господа, вы правы и… не правы. Если мы остановим свой выбор на человеке во всех отношениях безупречном, цель не будет достигнута.

— То есть? — недоуменно спросил Политик.

— Дело в том, что ярость, которую вызовет смерть суперположительного героя, невозможно будет направить против неугодных нам лиц и структур. Ведь он никому не мешает. Его все любят. Он всем угоден. Так кто же ответит за случившееся?

— Мы… — тихо проговорил Председатель.

— Разумеется, все будет сделано профессионально, — сказал Философ. — Тем не менее зарекаться нельзя. Возможен и такой вариант.

— Знаем, на что идем, — отрезал Военный. — Но лучше рискнуть, чем сидеть сложа руки и смотреть, что они со страной делают. Сволочи!

С этим все были согласны.

— Мерзавцы!

— Предатели!

— Иуды!

— Спокойнее. Спокойнее! — Председатель повысил голос, и этот не характерный для него поступок погасил страсти. — Никто не сомневается в вашей личной смелости, господа, в противном случае вас бы здесь не было. Пожалуйста, поясните вашу мысль, — обратился он к Философу.

— Если бы я знал, — твердо сказал тот, — что моя или чья-либо из собравшихся здесь жизнь станет той каплей, что переполнит чашу народного терпения, я не задумываясь взошел бы на эшафот и призвал любого поступить так же. Однако очнувшийся от спячки народ должен увидеть истинных виновников творящегося на этой земле беззакония, увидеть и уничтожить их! Вот почему я сказал, что вы правы и не правы. Кандидат должен отвечать высказанным требованиям, но лишь отчасти. Наш герой непременно должен быть уязвим!

Он не должен якшаться с политиками, но иметь к ним доступ. Не должен оскорблять армию и органы правопорядка, но критиковать их. Не должен быть в противостоянии с коллегами, однако занимать такой пост, при котором без недоброжелателей и завистников не обойтись. Он не должен быть крупным коммерсантом, но участвовать в бизнесе. Не должен налево и направо изменять жене, но быть достаточно смазливым, чтобы иметь возможность в любой момент сделать это.

Голос Философа гремел набатом.

— Только так мы сможем всколыхнуть массы, одновременно заронив подозрения и вызвав брожение в умах. Возникнет множество версий, и любой мотив будет казаться правдоподобным. Следствием этой неразберихи станет вывод: ЕГО ПОГУБИЛА СИСТЕМА! Ответственность за убийство будет возложена на политиков, дельцов, чиновников, на всех скопом, без разбора. И они будут сметены вихрем народного гнева.

— И тогда придем мы! — сказал Военный.

Остальные промолчали. Но их глаза были красноречивы.

Председатель пошевелился.

— Журналист, — выдохнул он.

— И не просто журналист, — воскликнул Философ, — а телевизионный журналист. Кумир миллионов!

— Нет возражений? — спросил Председатель. — Тогда перейдем к персоналиям.

.. Три месяца спустя Председатель и Военный сидели в тех же креслах перед камином и пили все тот же портвейн. Разговор не клеился. Наконец Военный мрачно спросил:

— Ну, скольких еще надо убить?

— Я никогда не видел ничего более совершенного! — Сказав эти слова, наш капитан умер.

Говорят, трупы умерших моряков выбрасывали в море. Мы выбрасываем мертвых в космос. Молитву перед выбросом читаю я — корабельный психолог. Я один из немногих, кто еще может это делать. Настоящих священников давно уже нет. На Земле они не нужны, а в космосе — опасны. Если что-то изменится, то не сегодня. Не сейчас.

Это не было самоубийством — клянусь людьми и нелюдьми, населявшими корабль, нашим погибшим кораблем и проклятой планетой, на которую мы опустились. Капитан был убит. Я свидетельствую об этом, вкладывая последний лист бумаги в свой дневник. Завтра на рассвете мы снова отправимся в лес… О, этот зловещий рассвет, зеленые сполохи молний на сизом небе… Есть всего три страха в жизни: первый — родиться, второй — жить, и третий — умереть. Глядя на этот рассвет, я испытываю все три страха сразу.

Мы были в рейсе уже несколько лет. Я знал капитана, как самого себя, и не очень удивился, когда он пришел ко мне исповедаться. У меня тоже были к нему вопросы. Прежде всего, я спросил, почему мы переменили курс.

— Я не желаю, чтобы меня выбросили в космос. Хочу быть похороненным в земле, — сказал он.

Рано или поздно, это желание испытывают все. И я ответил ему:

— Просите, и дастся вам.

Может быть, я что-то и перепутал. Какая разница? То, что я сказал, звучало, как молитва. Нам разрешают быть неточными во время исповеди — небольшая погрешность роли не играет. Я спросил, с чего он взял, что конец так близок, а капитан улыбнулся. В тот миг мне показалось, что мы близки к катастрофе. Он знал нечто, чего не знал я — а чего мог не знать я, корабельный психолог?

— В земле, — повторил он. — На родине.

В иллюминаторе росла бугристая серая опухоль — планета, на которую стремительно падал наш корабль. Спуск разрешил он — он один. Капитан повернул голову и слегка мотнул хвостиком черных волос, связанных на затылке золотою нитью — знаком капитанской власти.

«Я никогда не видел ничего более совершенного!» — произнес он. И через несколько часов после посадки умер.