Читаем Искатель, 2002 №5 онлайн бесплатно

Из-за чужеземного языка разговор трех американцев выглядел галдежем. Восхищались его работами? Боди, боди… Но купили не «боди», а копии икон Иверской Божьей Матери и Николая Мирликийского. Уходя, задержались у ниши, у картины. Впрочем, еще не картины: белесый, клубящийся фон, на котором — нет, из которого, — как из падающего не землю неба, наплывал иссиня-черный Взгляд. Да, с большой буквы. Ни зрачков, ни ресниц, ни радужки — не глаза. Взгляд в чистом виде. Но чей?

Американцы цокали языками. Из их вопросов художник понял: готовы купить.

— Господа, картина не окончена.

Гости ушли. Художник скинул длинную холщовую робу, аккуратно испачканную краской, и оказался в костюме и при галстуке. Руки вымыл сперва в растворителе, затем протер туалетной водой «Прощай, оружие». Только после этого взял оставленные покупателями доллары и небрежно опустил в карман.

Мастерская занимала полуподвал в треть старинного дома. Если стены были строги, как иконные лики — обшиты сучковатым дубом под старину, — то все остальное лежало, стояло и громоздилось в том беспорядке, который зовется живописным. Рамы, банки с красками, картон, верстак с рулонами бумаги, подрамники, узкий столик с набором кистей, иконы, начатые картины, карандашные наброски…

Но протяженность мастерской отсекалась плотными шторами, которые перегораживали ее, вернее, отгораживали. Оазис среди пустыни, райский уголок в складском помещении…

Художник прошел за эту шторку. Здесь, похоже, солнце никогда не заходило: горел алый торшер, потому что окон не было. Мебель от Франко Фортени: полукруглый диван, длинный извилистый стол, столик маленький, два кресла, бар… Красное дерево, красный пластик стен, красный палас… Узкая розовая дверь вела в туалет и ванную. Даже холодильник розовел отраженно.

Красный цвет, прохлада и покой.

Художник подошел к маленькому столику, где мерцало стекло: на затейливом хрустальном подносе, окантованном бронзой, царила бутылка коньяка «Хенесси». Художник взял бокал, налил граммов пятьдесят, медленно выпил, от начатого апельсина отделил дольку и бросил в рот. Из холодильника достал коробку с початым тортом «Фантазия», отрезал тонкий пласт, поддел серебряной лопаточкой и положил на тарелку почти прозрачного фарфора. Ел торт, прикрыв глаза от удовольствия.

Отерев платком крем с губ и выключив свет, он покинул мастерскую…

Ему показалось, что улица ждала. Теплый летний вечер, один из тех, когда ни народу, ни автомобилям не хочется спешить. Почему бы улице его не ждать? Он не походил на встречных мужчин. Ни на современных мальчиков в куртках да майках с импортными надписями, ни на расхристанных студентов, ни на обрито-угрюмых парней, ни на быкоподобных новых русских… Выше среднего роста и статен. Черные большие глаза с проницательным взглядом — и мягкие трепещущие губы, как у стеснительной девушки, не решающейся что-то спросить; иссиня-черные, под стать глазам, жесткие волосы — и бледная прядь, павшая на лоб почти женственно; нос прямой, крепкий, даже резкий — и щеки светло-желтые с легким карим румянцем, как абрикосовый цвет… Все это не сочеталось, но он полагал, что красота — в противоречиях и противоположностях. На нем и костюм был не в один тон: пиджак темнее брюк.

Идущая впереди девушка привлекла взгляд. Чем? Видимо, волосами цвета «баклажан» и широким поясом из металлических пластин, держащим джинсовые брючки. Или привлекла тоже неспешной гуляющей походкой?

Девушка обернулась:

— Вы меня преследуете?

— Естественно.

— Почему «естественно»?

— Кого же преследовать, как не стройных женщин?

Девушка улыбнулась неопределенно. Он мог бы наговорить ей много пьянящих слов и будоражащих мыслей. О себе. Например, есть люди, которые существуют; есть люди, которые живут; а есть люди, которые отдаются вдохновению. Скажем, трястись в автобусе или продавать иконы — это существовать; выложиться на холст — это жить; встретить на улице стройную девушку с металлическим наборным поясом и захотеть ее — это отдаться вдохновению, интересно, будут ли в процессе любви звякать металлические пластины?

Нет смысла идти сзади, когда можно пойти рядом. Его мало интересовали лица: одежда, фигура и походка говорили больше. Он увидел на ее груди кулон черненого серебра и спросил:

— Имеете отношение к искусству?

— Танцую.

— В балете?

— На эстраде.

— Э-э… оригинальные танцы?

— В группе танцевальной поддержки.

— А куда лежит ваш путь?

— Домой.

— Я провожу?

— Странно, мы даже не знакомы…

— Что мешает? Я — Артур.

— Марина.

Она косила не него глаза, ожидая продолжения разговора. Но художник молчал, словно забыл, что познакомился с девушкой и та идет рядом. Марина же захотела получить ту долю информации, на которую не поскупилась сама.

— Артур, а вы чем занимаетесь?

— Угадайте.

— Военный?

— Из лучшей стали не куют гвоздей, из лучших мужчин не делают солдат.

— Сами придумали?

— Китайская пословица.

— Вы, наверное, кинорежиссер.

— Почти угадали: не кино, а просто режиссер.

— Телевизионный?

— Режиссер своей жизни.

Марина остановилась и сказала с сожалением:

— Пришла, вот мой дом.

— Кто ждет дома?

— Родители.

— Тогда я обязан довести вас до дверей.

— Ну что вы…

— Мы, режиссеры, очень галантны.

Он взял ее под руку и ввел в парадную. Марина остановилась у лифта. Он сделал строгое лицо, без того суровое из-за неутоленного черного взгляда, и предупредил:

— Не садитесь в лифт с незнакомыми мужчинами.

Марина улыбнулась: словно отозвавшись на его слова, к лифту спешила бабушка. Он предложил:

— А если пешком?

— Девятый этаж.

— По дороге поговорим о режиссуре. — Художник полуобнял девушку и повел по ступенькам. Его ладонь легла на металлические пластинки пояса. Поднимались они как-то нехотя, припав друг к другу плечами. Похоже, что Марина шла медленнее него, зависая на мужской руке. Между седьмым и восьмым этажами, на сырой и полутемной лестничной площадке, он встал, потому что девушка задыхалась. Прижав ее к своей груди, художник спросил:

— Марина, что такое жизнь?

— Не знаю, — прошептала она, вдавливаясь в него всем телом.

— Жизнь — это серия упущенных возможностей. Давай не упустим…

Он прижал ее к стене и начал расстегивать металлический пояс. Она ждала, задыхаясь и дрожа. Металл оказался настолько тяжелым, что своим весом стянул джинсы до колен. После грузного пояса ее трусики показались сотканными из паутины…

Процессу любви мешали не пластинки пояса — мешал серебряный кулон, ритмично стучавший ему в грудь.

Рябинин изменил своему правилу знакомиться с материалами дела загодя, до прихода вызванного. Сейчас же он читал заявление потерпевшей при ней, потому что и заявление принес, и потерпевшую привел милиционер из РУВД прямо в кабинет. Подследственность прокуратуры. Рябинину следовало решать вопрос о возбуждении уголовного дела и, само собой, принять его к своему производству. Он нервно поправил очки. Милиционер давно ушел, потерпевшая сидела тихо, словно попала на прием к врачу. Она и была у врача по социально-психологическим болезням — у следователя.

В сущности, никаких материалов не было: сопроводительная из милиции с резолюцией прокурора да заявление потерпевшей об изнасиловании, написанное ее собственной рукой. Дочитав, Рябинин неопределенно улыбнулся, чтобы смягчить свои слова:

— Ничего не понял…

Девушка промолчала. Она ждала, что следователь скажет дальше. Рябинину ничего не оставалось, как начать официальный разговор.

— Гражданка Богданова, вам известна ответственность за оговор?

— В милиции объяснили.

— Вы пишете «пристал на улице»… Как понять «пристал»?

— Как обычно пристают?

— Слово «пристал» имеет негативный смысл: грубо, нахально, с применением силы…

— Нет, без силы. Пошел рядом.

— Куда?

— Со мной.

— А вы куда шли?

— Домой.

— Вы не противились?

— Нет.

— Значит, он пошел вас провожать?

— Можно и так сказать.

— Разрешили это сделать незнакомому мужчине?

— Что здесь такого?

— Ничего, — согласился Рябинин с неохотой.

Следователь — это живой криминальный архив. Он мог бы порассказать про безобидные провожания. Прокуратура только что закончила дело на оригинального маньяка: провожал женщин так, чтобы путь лежал мимо туалета и насиловал только в них. В дамских. Попался на том, что изменил своему правилу — затащил девицу в туалет мужской.

— А мы познакомились, — оправдалась Богданова.

— Фамилию не назвал?

— Только имя, Артур.

— Одежду вы описали подробно… Примет или характерных деталей не заметили?

— На артиста похож, — вспомнила она характерную деталь.

— В чем это выражалось?

— Все какое-то киношное.

— Теперь вся молодежь на артистов похожа, — сообщил он скорее себе и замолк сердито.

Его вопросы выглядели глупостью: какое значение имеет, на кого похож этот Артур, если факт преступления не установлен?

Спросил уже с возросшим напором:

— Гражданка Богданова, теперь подробно про нападение.

— Когда мы шли по лестнице… — Она не то удивилась вопросу следователя, не то спохватилась. — Он не нападал.

— А что?

— Обнял.

— И?..

— Во мне все помутилось…

— В каком смысле? — спросил Рябинин, волей утопив другой вопрос «от счастья?»

— Все поехало….

— Куда? — Этот вопрос давить уже не стал.

— В глазах туман… Ноги ослабели…

— Ну и?..

— Прижал меня к стене и тут же изнасиловал.

— Богданова, раньше с мужчинами половые акты бывали?

— Да.

— И всегда туман, слабели ноги?..

— Только с Артуром.

— Чем это объясняете?

— Не знаю.

Следователь — это криминальный архив. В прошлом месяце он кончил дело на Валентину Шансову. В просторечии, Вальку-шанс. Видная дама, в строгом костюме, похожая на референта из министерства. В руке непременная газета, и не какая-нибудь эротико-криминальная, а типа «Коммерсанта». В тихом парадном Валька-шанс подкарауливала солидных семейных мужчин, рвала на себе платье и все застежки, сдирала лифчик и заявляла: «Плати, а то закричу». Многие платили, боясь огласки: ведь стыда не оберешься. Рябинин знал, что если жертва что-то заподозрила, то насильник зачастую уходит. Известный Чикатило бросал женщину, если та начинала его бояться.

— Богданова, вы этого Артура заподозрили в сексуальных намерениях?

— Нет, до лестницы он вел себя нормально.

— Он же обнял вас уже на первом этаже…

— Ну, это не считается.

— Пока в трусы не полез, не считается, — буркнул следователь понеразборчивее.

— Что вы сказали?

— Про одежду.

— Я не расслышала…

— Песню вспомнил: «Где вы, девчонки, короткие юбчонки…»

— Мода. — Она пожала плечами.

— Был такой эпизод. Подошел парень к девице в юбчонке и прочел стих: «Под сенью хладных струй я вырвал первый поцелуи…»

— Это к чему?

— Вот и девушка его спросила: к чему? Мол, ухаживаю. А она — это не считается. Тогда он пригласил на чашечку кофе. Уже считается?

— Нормально, если в кафе.

— А там выпили бутылку вина. После кофе он предложил посидеть в парке под рододендронами…

— У нас не растут рододендроны.

— Ну, под осинами. И вот там, под осинами, он сделал то, что вы у меня не расслышали: полез к ней в трусы. Она кричать. Он бить. Она вырываться. Он душить. Эту девушку я потом осмотрел…

— В парке?

— Нет, в морге.

Она молчала. Было заметно, что в голове потерпевшей ее случай не сложился с тем, о котором рассказал следователь. А, не сложившись, вызвал неприятие.

— Разве можно так смотреть на жизнь?

— А жизнь… не такая?

— Жизнь — это клубок суеты, моды и рекламы.

— Хочется его распутать, — усмехнулся Рябинин.

Он вновь поймал себя на грехе, наверное, возрастном, — во время допроса растекаться по древу. И осмотрел девушку пристальнее: рослая, крепкая, с гордым разворотом плеч. Такую скоро не одолеешь. И потеряла сознание от прикосновения мужчины. Что-то новенькое в любви.

— Богданова, вы спортсменка?

— Раньше занималась гимнастикой. Сейчас танцую в ансамбле.

Его вопросы были дряблы и нецелеустремленны, поэтому ходить вокруг да около он перестал.

— Вы не хотели вступать в половую связь?

— Конечно, не хотела.

— Как это выразили?

Вопроса она не поняла, глядя на следователя неопределенно. Он помог:

— Сопротивление оказали?

— Нет.

— Почему?

— Я же сказала… Слабость, туман в глазах…

— Как ему было догадаться, что вы против?

Девушка не ответила. У американских юристов есть понятие «изнасилование на свидании». Но даже у американских юристов в понятие этого преступления входит применение силы. Из-на-силование, то есть насильно. Впрочем, есть понятие «приведение в беспомощное состояние». Самое популярное при помощи алкоголя.

— Богданова, спиртное пили?

— Нет.

— Имел он при себе какие-нибудь бутылки, сосуды, коробки?.. Съесть, нюхать чего-нибудь давал?

— Нет.

— Все-таки сами-то чем объясняете свое состояние? — Следователь переложил поиск причины на потерпевшую.

— Гипноз? — предложила она вариант.

Рябинин покачал головой задумчиво, не возразив и не улыбнувшись. Гипноз не гипноз… Говорят, любой человек покрыт, вернее, окутан, загадочной аурой, которая, надо полагать, излучает какую-то информацию. И каждый улавливает ее по-своему. Провидцы эту информацию считывают и предсказывают судьбу, слабые натуры делаются зависимыми. А женщины вот отдаются на лестничных площадках.

Рябинин молчал, ожидая подхода какой-то своей мысли. Он знал, что она идет. Ага, почему танцовщица обратилась в прокуратуру? Потому что ее изнасиловали. Это причина, а не повод. Не заметно, чтобы девица сильно переживала… Майор Леденцов утверждает, что женщину теперь получить проще, чем купить бутылку пива. Но гражданка Богданова подала официальную жалобу.

— Марина, знаете, что вас ждут некоторые нервные… э-э… неудобства?

— Не понимаю…

— Например, я должен направить вас на гинекологическую экспертизу.

— Зачем?

— Удостовериться, что половой акт имел место.

— Мне не поверили?

— В моей практике был случай, когда изнасилованная оказалась девственницей.

— Что ж, схожу.

— А когда поймаем этого Артура, то предстоят очные ставки, опознание, суд… Информация о вас расползется.

Потерпевшая вспыхнула: покраснела и непроизвольно чуть было не наподдала стол следователя. Рябинин привык к неожиданным эксцессам в самых спокойных местах допроса — значит, попал. Куда же он попал сейчас? А попав, попытался раздуть эту вспышку:

— Вы хотите этого Артура посадить?

— Да плевала я на этого Артура! Мама прямо взбесилась и позвонила в милицию.

— Как мама узнала?

— Я вошла, шатаюсь, взгляд безумный, извините, трусики в руке…