Читаем Искатель, 2001 №7 онлайн бесплатно

Синагогу «Ор Хумаш» называли русской синагогой. Причина была в том, что находилась она в самом сердце нового района Кфар-Барух, на юго-западе Тель-Авива, в окружении трех «амидаровских» — государственных — четырехэтажек. Девяносто процентов жителей этих домов составляли преклонного возраста репатрианты из стран бывшего СССР и так называемые социальные случаи — матери-одиночки, инвалиды и тому подобная публика, привычно называвшие однообразные бетонные коробки «хрущобами». «Проблемный район», — озабоченно вздыхали по поводу сложного контингента в муниципалитете. На самом деле «русский квартал» был ничуть не более проблемным, чем такие же ново-старостройки конца 60-х в других городских районах.

Синагога «Ор Хумаш» вполне оправдывала название «русской» — в том смысле, что в ее стенах русская речь слышалась куда чаще, нежели какая другая. Иврит звучал лишь во время молитв; все прочее, включая беседы о недельных главах Торы, проводимые раввином Элиэзером Капланом, и занятия Талмудом в вечернем колеле[1] для пожилых репатриантов, проводилось на русском языке. И если уж говорить о некоем разнообразии, так это о разнообразии акцентов и произношений — от окающего говора волжан до напевной речи уроженцев Кавказа. Прихожанами по преимуществу были пенсионеры из ближайших домов. Они относились к «своей» синагоге так же, как их прадеды лет полтораста назад к аналогичному заведению где-нибудь в Гомеле или Бердичеве. То есть как к своеобразному клубу, в котором проводится если не все время, то, во всяком случае, большая его часть.

Последний миньян[2] для вечерней молитвы в «Ор Хумаш» обычно собирался в восемь часов. После этого — примерно в половине девятого — помещение пустело, шамес[3] Иосиф Дарницки запирал дверь. Так продолжалось в течение последних пяти-шести лет.

Вечером двадцать третьего февраля все шло как обычно — за исключением разве того, что новоиспеченные израильтяне, среди которых насчитывалось немало ветеранов войны и советской (еще) армии, явились на молитву при полном параде — со сверкающими рядами орденов и медалей, некоторые — в израильских армейских беретах с кокардами. Видимо, в связи с праздничным настроением молитва закончилась чуть позднее обычного — в девять.

Дарницки дождался, пока занятые неторопливой беседой старики покинут синагогу, проверил решетки на окнах, собрал оставшиеся на столах молитвенники, расставил их аккуратно на полке. Раввин Элиэзер Каплан ушел несколько раньше — он молился с пятичасовым миньяном. Шамес погасил свет, запер дверь и калитку в ограде и неторопливо отправился восвояси. Утром ему предстояло прийти затемно — в шесть утра, когда собираются «ватиким» — самые ранние молящиеся из маленькой общины.

Дарницки жил на соседней улице, в старом доме, построенном сразу после Шестидневной войны для репатриантов и демобилизовавшихся солдат. Шамес и его жена получили здесь квартиру десять лет назад, в самом начале так называемой «большой алии», когда поток репатриантов из СССР стал уже устойчивым, но еще не превратился в лавину. Жена умерла через полгода после приезда, и ее смерть, собственно, стала первой причиной обращения бывшего инженера-атеиста к религии. Он начал посещать колель, все активнее участвовал в жизни быстро сложившейся из бывших соотечественников общины. В конце концов, стал шамесом и постоянным помощником раввина, знатоком литургии и традиций.

Поужинав, Дарницки включил телевизор, посмотрел новости — без особого интереса — и переключился на спортивный канал.

Шел матч между «Баварией» и «Манчестером». Будучи страстным болельщиком, шамес особенно разнервничался во время неудачного удара англичан: мяч улетел далеко за ворота. Дарницки, не отрываясь от экрана, нащупал в кармане брошенной на спинку кресла куртки пачку сигарет и с огорчением убедился в том, что она пуста. Поднял глаза к настенным часам. Половина одиннадцатого.

А курить, как назло, хотелось все сильнее. Выключив телевизор, шамес вышел из дома и направился к ближайшему магазинчику, как раз напротив синагоги. Купив сигарет, Дарницки собрался возвращаться, как вдруг ему показалось, что в «Ор Хумаш» горит свет.

Шамес готов был поклясться, что погасил все светильники, прежде чем запереть дверь. Он присмотрелся внимательнее. Действительно, из окон струилось слабое свечение. Дарницки сунул сигареты в карман и быстро зашагал к синагоге. Видимо, включенной осталась одна из настольных ламп.

— Хорошо, что захватил ключи… — пробормотал он. — Вот уж правда: за дурной головой ногам покоя нет…

Он подошел к ажурной металлической ограде, вытащил связку ключей.

Тут его ожидал еще один сюрприз. Калитка оказалась отпертой. Еще более удивленный и встревоженный, шамес подошел к двери синагоги.

Эта дверь оказалась запертой, но сквозь щель пробивалась узкая полоска света. Ругая внезапно ослабевшую память на чем свет стоит, Дарницки отпер дверь, распахнул ее и замер как вкопанный. Как он и предполагал, горела лампа с зеленым колпаком, стоявшая на столе рядом с невысоким помостом — бимой[4]. Шамес огляделся. Его душа аккуратиста и педанта была потрясена — оказалось, что включенная лампа являлась далеко не единственным проявлением беспорядка. На полу, рядом с книжным стеллажом, стоявшим у входной двери, валялись несколько молитвенников — то ли упавшие, то ли кем-то сброшенные с полок.

Это уж вовсе ни на что не походило. Не мог Иосиф Дарницки, пятидесятилетний вдовец вполне приличного физического и душевного здоровья, так внезапно потерять память. И прекрасно он помнил, что после окончания молитвы терпеливо дождался ухода последнего прихожанина — им был сосед Иосифа Михаил Зайдель, бывший ленинградец. После его ухода шамес собрал все молитвенники, лежавшие на столах, и расставил их на стеллажах.

И, кстати говоря, выключил свет, прежде чем выйти. Шамес тяжело вздохнул, собрал валявшиеся молитвенники, поставил их на место. Может, вечером случилось небольшое землетрясение? Люди не почувствовали, а вот книги, содержащие Слово Божье, содрогнулись и упали. Дарницки хмыкнул, покачал головой и направился к столу с горящей лампой. Рука его потянулась к кнопке выключателя.

Тут взгляд шамеса упал на какой-то продолговатый предмет, скрывавшийся в полутьме за бимой. Сердце его учащенно забилось. Он взял лампу, поднял ее повыше.

И тут же едва не уронил от страха. Свет выхватил сначала ноги в начищенных туфлях, затем всю фигуру лежавшего.

Человек лежал навзничь, так что Дарницки поначалу не мог разглядеть его лица — мешала высоко задравшаяся вверх седая борода. Шамесу пришлось сделать еще один шаг и поднять лампу повыше.

Глазам его предстало потемневшее, искаженное гримасой, но все-таки хорошо знакомое лицо раввина Элиэзера Каплана.

— Что т-такое?.. — Шамес поспешно отступил, дрожащей рукой нащупал на стене выключатель верхнего света. Неоновые светильники зажглись с некоторым опозданием. — Рабби Элиэзер, вам плохо? — Он наклонился и едва не упал от внезапно нахлынувшей слабости. — Рабби Элиэзер… — беззвучно шепнул он, уже понимая, что обращаться к раввину бессмысленно. Иосиф Дарницки осел на ближайший стул (если бы стула не было, он, наверное, просто упал бы — ноги отказывались держать) и в каком-то оцепенении уставился на тело.

Сейчас стали видны жуткие детали: разорванная на груди рубаха, явственные кольцеобразные кровоподтеки на неестественно вывернутой шее, черная запекшаяся кровь на губах и седой бороде, судорожно сжатые кулаки.

— Полиция… — прошептал Дарницки (ему казалось, что он кричит во весь голос). — Полиция…

Только с третьего раза голос его прорезался с обычной силой, отчего шамес испугался еще больше и опрометью бросился из синагоги.

До посадки оставалось еще полтора часа. Тихое журчание каскадных фонтанов в углу зала ожидания вплеталось в ровный однообразный гул, бывший постоянным звуковым фоном аэропортов, вокзалов и почему-то универмагов-супермаркетов. Сходство с последними усиливалось благодаря обилию витрин и сверкающих никелем багажных колясок. Некоторые из них, совершенно пустые, вдруг начинали медленно катиться — совершенно непонятным, мистическим образом. Хотя, скорее всего, дело было в не воспринимаемых человеком вибрациях от ежечасных пробегов по бетонным полосам многотонных крылатых махин.

Натаниэль Розовски небрежно пнул ногой особо настырную коляску и сказал:

— Можно было бы еще посидеть в кафе, — и, показывая на электронное табло над выходом, добавил: — у нас уйма времени. Ты ведь даже не позавтракала толком!

Мать посмотрела на стеклянную перегородку кафе, молча покачала головой. С ее лица не сходило тревожно-растерянное выражение.

— И слава Богу, что не позавтракала, — ответила она. — Мне бы кусок в горло не полез. Боже мой, я так волнуюсь!

— С чего вдруг? — Натаниэль успокаивающе улыбнулся и осторожно накрыл сухонькую руку матери своей лапищей. — Все нормально, мама, «Эль-Аль» — самая надежная авиакомпания в мире.

— Лучше бы я осталась дома, — жалобно сказала Сарра Розовски. — Ну в самом деле: куда мне лететь? В семьдесят лет! И что мне, дуре старой, дома не сидится?

— Ну-ну! — Натаниэль обнял ее за плечи. — Ты у меня еще совсем молоденькая! Слетай, повидайся с Верой Васильевной, с дядей Костей. Ты ведь не была там ровно двадцать пять лет!

— Вот именно, — проворчала мать, немного успокаиваясь, — четверть столетия, а ты говоришь — молоденькая…

Она высвободилась из медвежьих объятий сына. Сказала задумчивым и чуть растроганным тоном:

— Это же надо — двадцать пять лет! Думаешь, они меня узнают? В аэропорту, а?

«Они» — это ее друзья в Москве, навестить которых она собиралась ежегодно на протяжении, по крайней мере, последних десяти лет. Каждый раз что-нибудь мешало: то здоровье, то нехватка денег. Только в этом году, наконец-то, решилась. И сама же испугалась собственной решимости — буквально через минуту. Тогда сын самостоятельно, в течение одного дня оформил ей визу, купил билеты, а главное — купил московским друзьям подарки. Последнее обстоятельство оказалось для Сарры Розовски решающим — она обожала делать подарки. Натаниэль и на этом не успокоился и купил в одном из самых дорогих магазинов кремовую английскую кофточку и бежевые брюки. Брюки были французскими. Когда следом он поставил на тумбочку новенькие полусапожки, причем именно такие, какие мать хотела, — мягкие, на низком каблуке, — госпожа Розовски не выдержала и молча пошла в свою комнату паковать багаж.

Теперь она стояла в этом новом наряде, тоненькая и хрупкая. Если бы не голубоватая седина коротко подстриженных волос и не сетка морщин на выбеленном временем лице, ее можно было бы принять за девочку-подростка, зачем-то покрасившую волосы.

— Со спины, — сердито добавила она, когда Натаниэль ей об этом сказал. — Со спины я похожа на девочку.

Они пристроились в хвост очереди к паспортному контролю. Мать, немного оправившись, давала последние указания сыну:

— Не забудь рассчитаться в магазине у Артура. Я там должна что-то около двухсот шекелей, у него записано. Обычно отдаю после пенсии, они там уже привыкли, так ты смотри, зайди.

Натаниэль послушно кивнул. Сарра на минуту замолчала.

В их очереди в основном переговаривались по-русски. Правда, по нынешним временам, это отнюдь не означало, что медленно продвигавшиеся к стойке люди были россиянами, возвращавшимися из гостей или после туристической поездки. Скорее всего, большую часть составляли израильтяне, для которых русский язык оставался родным.

Иными словами, его бывшие и нынешние соотечественники, а еще — потенциальные клиенты. Эту мысль Розовски тут же прогнал: о работе следует думать на работе.

Он тоже чувствовал себя в аэропорту неуютно. Но его ощущения не имели ничего общего с растерянностью матери. Просто здесь, среди обилия провожающих и встречающих, среди странной, почти сюрреалистической картины смешения языков и народов на маленьком искусственном островке, он вдруг ощутил странную двойственность, характерную для большей части провожающих: чувствовать себя одновременно уезжающим и остающимся. Чувство это было неприятным и слегка болезненным. Вообще, если бы в аэропортах (или на вокзалах, автостанциях) проводилось специальное психиатрическое тестирование, людей с симптомами раздвоения личности оказалось бы куда больше, чем предполагает медицина.

Сарра внимательно посмотрела снизу вверх на чуть отрешенное лицо сына и спросила:

— Ты меня слушаешь?

— Что? — очнулся Натаниэль. — Да, слушаю, слушаю. Ты велела зайти к Артуру в магазин и рассчитаться по твоей карточке. Не волнуйся, все сделаю. Сегодня же. За свет и газ тоже.

— А телефон? — вспомнила Сарра. — Вчера счет пришел, ты опять наговорил на пол зарплаты.

«На три зарплаты», — мысленно поправил Натаниэль, вспомнив состояние своего банковского счета.

— И за телефон заплачу, — терпеливо сказал он. — Выбрось все из головы. Что это будет за отдых, если ты все время будешь беспокоиться по пустякам?

Сарра с сомнением покачала головой.

— Ты же опять будешь есть где попало и что попало, — сказала она. — А потом начнешь жаловаться, что у тебя то болит и это болит…

Натаниэль не помнил, чтобы когда-нибудь жаловался на здоровье, но промолчал.

— Сорок лет уже, — с деланной досадой заметила Сарра. — А все как маленький: тебе не напомнишь, так сам никогда не подумаешь. В казане жаркое, в белой кастрюльке куриный бульон. В красной миске — шницели, готовые, только не ешь холодными, разогревай в микроволновке.

Очередь к стойке была невелика — человек десять-двенадцать. До посадки оставалось полтора часа.

«Все-таки не стоило так рано ехать, — подумал Натаниэль. — Теперь ей придется целый час сидеть в верхнем зале». Словно подслушав его мысли, мать сказала:

— Ничего, лучше подождать, чем опаздывать и нестись сломя голову.

Натаниэль согласно кивнул.

— Может, купить тебе что-нибудь почитать в дороге? — спросил он. — Тут есть книжный магазин, по-моему, в соседнем зале. Какой-нибудь детектив. Или газеты.

— В самолете мне никакие книжки в голову не пойдут, — возразила мать. — Нет уж, я лучше попробую вздремнуть. Хотя вряд ли получится.

Раздался мелодичный звон, после чего диктор сообщил о задержке рейса из Парижа, о прибытии самолета из Амстердама и еще откуда-то.

Подошел молодой высокий парень в форме сотрудника службы безопасности, начал задавать вопросы о багаже. Вопросы казались наивными, например: «Когда вы собирали сумку?» или «Не оставляли ли вы багаж без присмотра?» При этом парень как будто и не смотрел на отвечавшего, словно в голове у него все эти ответы раскладывались по специальным ячейкам, образуя мозаичный рисунок.