Читаем Искание правды онлайн бесплатно
Анатолий АЛЕКСЕЕВ
Этот судебный процесс, состоявшийся в 1866 году, не относился к числу громких, таких, которые предпочитали порой театральным премьерам. Писарь Василий Шабунин был предан военному суду за то, что ударил по лицу своего ротного командира Яцевича. Защитник доказывал, что подсудимый действовал в состоянии исступления, развившегося до крайней точки под влиянием длительных педантичных требований и мелких придирок начальника. Он оспаривал заключение полковых врачей о вменяемости Шабунина и высказывал обоснованные сомнения относительно их компетенции в области судебной психиатрии. «Подумайте, обсудите этот вопрос, - взывал защитник, обращаясь к судьям, - не судите ли вы вместо преступника, вместо злодея - просто душевнобольного человека, ответом на этот вопрос является жизнь человека». Но судьи не вняли, они судили по законам военного времени, и приговор был, в сущности, предопределен - «к смертной казни расстрелянием». Так постановили, так и исполнили. Случай по тем временам едва ли не ординарный. Тот же Шабунин, всего за несколько дней до беды, случившейся с ним, собственноручно переписал приказ о расстреле рядового, совершившего аналогичный поступок. И вряд ли стали бы мы вспоминать через сто с лишним лет о деле писаря Московского пехотного полка, если бы его защитником на суде не выступал Лев Николаевич Толстой. - Впоследствии о своем участии в деле Шабунина писатель говорил: «Случай этот имел на всю мою жизнь гораздо более влияния, чем все кажущиеся более важными события жизни: потеря или поправление состояния, успехи или неуспехи в литературе, даже потеря близких людей».
Что же заставило тридцатичетырехлетнего графа, уже широко известного писателя, опубликовавшего не только «Детство, отрочество, юность», но и первые тома «Войны и мира», человека, полного дерзновенных творческих замыслов, отложить в сторону все свои привычные дела и взяться за судебную защиту совершенно ему до того неизвестного солдата? Как мог сам Толстой взвалить на себя такую непомерно тяжелую нравственную ношу, ибо вряд ли он как недавний офицер, хорошо знавший армейские порядки, рассчитывал на то, что ему удастся добиться оправдания подзащитного? Мы не ошибемся, если скажем: в этом эпизоде был весь Толстой с его неизбывным стремлением к познанию диалектики человеческой души и вечным исканиям правды.
Но тема данного очерка - не нравственные искания Л. Н. Толстого как таковые. О них уже написаны тома. Наши заметки можно назвать «Толстой и право». И в этом контексте следует подчеркнуть, что в уголовном процессе Шабунина Лев Толстой действовал едва ли не профессионально. Участию писателя в этом деле предшествовали его научные изыскания в области военно-уголовного права. А еще раньше была учеба на юридическом факультете Казанского университета. И было, в частности, учебное задание профессора гражданского права Мейера - провести сравнительный анализ сочинения французского просветителя Монтескье «О духе законов» и «Наказа» Екатерины II, выполняя которое студент Толстой сделал чрезвычайно важный вывод: «Закон положительный, чтобы быть совершен, должен быть тождествен закону нравственному».
Толстой формально не завершил своего юридического образования, не получил диплома правоведа. Причины тому были разные. Главная же состояла в том, что казенная наука не давала пытливому юноше ответов на многие из мучивших его морально-философских вопросов, а примеров того, как закон положительный расходится с законом нравственным, было множество.
Профессиональный юрист Толстой не состоялся, но сформулированный им в студенческие годы нравственно-правовой постулат прошел через всю жизнь великого искателя правды. И, надо сказать, занял в ней огромное место. С высоких нравственных позиций Толстой оценивал все, что привлекало его внимание как мыслителя, писателя, общественного деятеля, публициста: вопросы государственного устройства и политики, войны и мира, семьи и брака, труда и быта, религии и науки… Он, как отмечал в 1910 году Ленин, «обрушился с страстной критикой на все современные государственные, церковные, общественные, экономические порядки, основанные на порабощении масс, на нищете их, на разорении крестьян и мелких хозяев вообще, на насилии и лицемерии, которые сверху донизу пронизывают всю современную жизнь».
С меркой «нравственного закона», с точки зрения «вечных» начал нравственности судил Толстой и о юридической действительности своего времени, интерес к которой он сохранял на протяжении всего своего долгого творческого пути.
Юридическая тема, если можно так выразиться, присутствует и в «Войне и мире», и в «Анне Карениной», во многих других произведениях Толстого, созданных до крутого перелома, который произошел в мировоззрении писателя на рубеже 80-х годов. Так, в жизни Андрея Болконского, его напряженных нравственных исканиях заметной вехой было знакомство со Сперанским. Можно сказать, САМИМ М. М. Сперанским, ибо речь идет об одном из крупнейших русских юристов XIX века, видном государственном деятеле «либерального» периода царствования Александра I, составителе Полного Собрания и Свода законов Российской империи.
Среди персонажей «Анны Карениной» не один правовед. «Действуют» (то есть применяются, соблюдаются, нарушаются, обходятся и т. д.) на страницах романа и государственные законы, которым писатель в конце концов выносит убийственный приговор, доказав их нравственную несостоятельность, признав бесчеловечными.
Было в творчестве Толстого до его духовного перелома много других образов, суждений, оценок, так или иначе связанных с правом, законом, судебной деятельностью. Но не было еще произведений, которые наряду с тем, что они вошли в сокровищницу мировой литературы, причислялись бы к разряду «выдающихся юридических исследований» - именно так расценивал толстовское «Воскресение» профессор И. Т. Голяков, работавший председателем Верховного суда СССР. И расценил очень справедливо, профессионально точно.
После глубокого духовного кризиса начала 80-х годов, когда Толстой мог, положа руку на сердце, сказать: «Я отрекся от жизни нашего круга», его интерес к проблемам права, суда, законности, преступления и наказания многократно усиливается. В 1881 году жена писателя сообщала сестре, что «Левочка вдался в свою работу, в посещение острогов, судов мировых, судов волостных, рекрутских приемов…». И это было глубоко закономерно. Пытливый анализ юридической действительности во всех ее многообразных проявлениях - от конкретных судебных процессов до трактатов ученых-правоведов - помогал Толстому искать ответы на мучившие его вечные вопросы, многие из которых встали перед ним в этот период по-новому. И не случайно, конечно, именно после «перелома» Толстой создает произведения, о которых с полным основанием можно сказать, что они на юридическую тему. Конечно, говорить так можно только условно - творчество Толстого подвергать тематической «раскладке» можно лишь с большими оговорками. Но факты остаются фактами: сюжеты «Воскресения», «Живого трупа», «Власти тьмы» почерпнуты непосредственно из судебной практики, в этих и других произведениях позднего Толстого разворачивается напряженное юридическое действие, имеется множество сцен из юридической жизни, образов правоведов, исполняющих свои профессиональные обязанности, людей, так или иначе вовлеченных в процесс применения государственных законов или «узаконений», как чаще называл их Толстой. Иными словами, происходит активное художественное освоение современной писателю правовой действительности в ее многочисленных «ипостасях».
Сейчас нередко приходится слышать сетования на то, что падает интерес к классике, особенно в молодежной среде. Не берусь судить, все ли тут верно и насколько велика в связи с этим опасность духовного оскудения нашего и грядущих поколений. Но даже если существует хоть малейшая возможность такой беды, надо спешно думать о том, как ей противостоять. А самое надежное средство в этом деле, думается, в том, чтобы перечитывать и перечитывать саму классику. И я хотел бы попросить читателя остаться на некоторое время наедине с «Воскресением», одним из классических романов, о которых стало как-то и вспоминать неловко там, где у всех на устах только Маркес или Пикуль, Кафка или Булгаков. Уверяю вас, читатель, что на этот отчаянный шаг можно решиться, невзирая ни на что. Даже если на экране домашнего телевизора Валерий Леонтьев, то выключите на время его (телевизор)…Итак, судят Катюшу Маслову и других обвиняемых по делу об отравлении купца Смелькова. Внешне все идет чинно, в высшей степени благопристойно и даже «не без торжественности». Фигуры председателя и членов суда в расшитых золотом мундирах «очень внушительны». На присяжных «отпечаток некоторого удовольствия от сознания совершения важного общественного дела». Каждому, кто призван в суд или просто наблюдает за процессом со стороны, многократно подчеркнуто, что он в храме правосудия, где вершится благое дело, торжествует законность и справедливость, и, конечно, не зря в правом углу зала суда висит киот с изображением Христа в терновом венце, а на покрытом зеленым сукном столе возвышается «треугольный инструмент с орлом».
Но. что происходит внутри этой внушительной судебной машины? Какими шестернями и приводами движима она к декларированной высокой цели? А судьи кто, наконец? И Лев Толстой с беспощадной правдивостью срывает маски со всех и вся, убедительно показывает, что происходящее юридическое действо не имеет, в сущности, никакого отношения к справедливости и законности и не здесь, на раззолоченной сцене, решаются судьбы людей, а где-то в стороне, за кулисами. И делается это отнюдь не по велению совести. Да и не интересуют никого по-настоящему эти самые судьбы. Они - лишь повод, тема для упражнений в красноречии, за которое платят неплохие деньги.
Председательствующий явно путается в деле, невпопад задает вопросы. Все его помыслы и стремления, его мысленный взор обращены к гостинице «Италия», где между тремя и шестью часами его ждет рыженькая Клара Васильевна - швейцарка-гувернантка, с которой у него прошлым летом на даче завязался роман.
Члену суда с нахмуренным лицом не дают покоя воспоминания об утренней сцене с женой. Да если бы одни только воспоминания! Жена заявила, что если он не даст ей денег, то может не приезжать обедать домой. «На этом он уехал, боясь, что она сдержит свою угрозу, так как от нее всего можно было ожидать».
Другой член суда, «который всегда опаздывал», не интересуется ничем, кроме собственного катара желудка и только что назначенного ему режима лечения. Перед тем как сесть за судейский стол и вершить правосудие, «он загадал, что если число шагов от кресла до двери кабинета будет делиться на три без остатка, то новый режим вылечит его от катара, если же не будет делиться, то нет. Шагов было двадцать шесть, но он сделал маленький шажок и ровно на двадцать седьмом подошел к креслу».
Товарищ прокурора «был очень честолюбив и твердо решил сделать карьеру и потому считал необходимым добиваться обвинения по всем делам, по которым он будет обвинять». И сейчас он намерен неукоснительно следовать этому правилу, хотя не успел даже познакомиться с материалами дела, по которому должен выступать. «Он не спал всю ночь. Они провожали товарища, много пили и играли до двух часов, а потом поехали к женщинам в этот самый дом, в котором шесть месяцев назад еще была Маслова, так что именно дело об отравлении он не успел прочесть».
С обвинителем, как это положено по закону, скрещивают шпаги адвокаты. Один из них - присяжный поверенный, защищающий Картинкина и Бочкову, нанят ими за триста рублей. Это «средних лет человек во фраке, с широким полукругом белой крахмальной груди». Ни фамилии, ни имени, ни отчества его писатель не считает нужным сообщать. Второй адвокат, защищающий Маслову, - совсем уж бестелесное существо, одна только процессуальная тень, символ какой-то. Его гонорар, конечно, намного меньше. Он «робко, запинаясь, произнес свою защитительную речь. Когда он мямлил о жестокости мужчин и беспомощности женщин, то председатель, желая облегчить ему положение, попросил его держаться ближе сущности дела».
Выразительными штрихами рисует писатель образы присяжных заседателей, судебного пристава с «боковой походкой», других участников процесса. Каждый из них делает свое дело, а точнее, «изображает» его видимость. Председатель «гнал дело как мог скорее, чтобы поспеть к своей швейцарке». В резюме он объяснил присяжным «с приятной домашней интонацией то, что грабеж есть грабеж, а воровство есть воровство и что похищение из запертого места есть похищение из запертого места, а похищение из незапертого места есть похищение из незапертого места» и т. д. Но, любуясь собственным своим красноречием - его неотразимой логикой, многозначительной плавностью и профессиональными красотами, да к тому же еще занятый мыслями о предстоящих амурных делах, председатель забыл сказать самое главное, отчего зависела судьба троих людей.
Товарищ прокурора, пустив в ход изощренное крючкотворство и самую беспардонную демагогию, всеми правдами и неправдами выигрывает время для изучения материалов дела и хоть какой-нибудь подготовки к обвинительной речи. А в ней он понес такую околесицу, что на самом финише его словесной скачки, в тот момент, когда ложная патетика и низкопробная декламация достигли, пожалуй, апогея и распутный купец Смельков был представлен публике этаким «русским богатырем, добродушным, доверчивым Садко», за судейским столом состоялся следующий разговор:
- Ну, уж это он, кажется, зарапортовался, - сказал, улыбаясь, председатель, склоняясь к строгому члену.
- Ужасный болван, - сказал строгий член».
