Читаем Ищейка. Заговор онлайн бесплатно

Елизавета Николаевна была раздражена. И даже не скрывала этого.

Да и было бы от кого скрывать!

Самодурством княгиня Заславская никогда не страдала, но и запредельную стойкость там, где хотелось рвать и метать, предпочитала не демонстрировать. Так что среди самых близких людей своих чувств она не прятала. Если только сдерживала, четко зная, где находится та грань, за которой ты будешь вызывать уже не сочувствие, а холодное непонимание.

Вот и теперь она сдерживалась. Стоило признать, едва ли не из последних сил.

День у нее не задался с самого утра.

Сначала была погода — нудный дождь, на который еще с вечера намекали ноющие суставы. Затем овсяная каша на завтрак, поданная вместо любимых блинчиков. Потом безобразный вкус кофе, пусть она и признавала, что в ее почтенном возрасте ей стоило бы подумать о собственном пристрастии к этому напитку.

Ну а последней каплей стало появление среднего сына, без предупреждения заявившегося в ее дом.

Но взбесило даже не это — отсутствие причины для визита. По крайней мере, сам Кирилл так и не смог объяснить, что он делал в ее гостиной, если в это время просто обязан был находиться в своем кабинете на кафедре целительства Военной Академии.

И виновата во всем этом бардаке была Феня.

Точнее, сама Елизавета Николаевна, отправившая свою подопечную с поручением, которое теперь казалось княгине совершенно излишним.

Будь Аграфена на месте, точно сумела проследить за порядком, обеспечив Елизавете Николаевне приятный комфорт, а так… только и оставалось, что раздражаться.

А все князь Ивлев со своими играми, за которыми прослеживалось не только радение о величии государства Российского, но и собственные интересы.

И если с первым Елизавета Николаевна вполне могла согласиться — сама до последнего находилась подле императора, защищая не только его самого, но и его прямых наследников, то вот второе ее совершенно не устраивало.

Быть пешкой в чьей-то игре⁈

Она и в наивной юности себе подобного не позволяла.

Отойдя к окну, Елизавета Николаевна отдернула штору, поморщилась, глядя, как по стеклу змейками стекают капли воды. Раздраженно фыркнула — будь помоложе, уж показала бы Гришке, которого теперь именовали лишь по имени-отчеству Григорием Сергеевичем, что не стоит выводить из себя обладающую столь специфичным даром женщину, но нынешний возраст ограничивал. И в привязанностях — слишком многое узнала о людях за столько лет насыщенной жизни, и в нерасположении — все эти игры успели давно наскучить.

— У меня такое ощущение, что ты не рада меня видеть.

Сын — она не видела его, но чувствовала каждое движение Кирилла, словно следила за ним взглядом, — отставил чашку на стол, поднялся.

— Осмотрю тебя в другой раз.

Елизавета Николаевна сначала кивнула — все, что касалось здоровья, еще больше выводило ее из себя, но тут же развернулась. Нахмурилась…

Не часто она не понимала намеков собственного уже угасающего дара, но этот случай был именно таким. С одной стороны, присутствие Кирилла, в купе с уже случившимся, раздражало, с другой…

— Те порошки, — была вынуждена признать она, — оказались неплохи. Давно так легко не двигалась.

Сын понимающе улыбнулся — пусть и завуалированная, но благодарность, потом чуть заметно кивнул — принял, и направился к выходу из гостиной.

И ведь ничего такого… просто направился к выходу, но Елизавету Николаевну словно накрыло воспоминаниями.

Вот они все трое — Сергей, Кирилл и Аркадий. Разница в возрасте небольшая — по два года между каждым, а уж как похожи…

Русоволосые, сероглазые. Не крепкие, скорее худощавые, но гибкие и подвижные. Ну и языкастые — и привлечь внимание и отрезать так, что не сразу найдешь, что ответить.

Все в отца! В уже давно почившего князя Алексея Александровича Заславского.

Стоило быть честной — мужа Елизавета Николаевна не любила. Одно время была им серьезно увлечена — от этого она не отказывалась. Раз было, то — было.

Ну и уважала — да, до определенного времени, пока уязвленная гордость и зависть к ее неожиданно раскрывшемуся дару не стали застить ему глаза. А вот любить…

Было время, когда она действительно любила. Искренне, неистово, но вспоминать ни о самом этом факте, ни о том, кто вызвал столь сильные чувства, не стоило. Как минимум, не сейчас.

Но если возвращаться к сыновьям, то сыновья у нее получились на загляденье.

Жаль, ни один из двух старших не взял родительский дар в той мере, чтобы занять свое место подле императора.

Ну а младший…

С младшим была совершенно другая история.

— Так зачем ты все-таки приезжал? — остановила она Кирилла вопросом уже у самой двери.

Тот обернулся. Пожал плечом. Потом ухмыльнулся:

— Сам не знаю, — как-то… как в детстве, ласково-лукаво улыбнулся тот. — Захотелось увидеть, решил не отказывать себе в желании.

И ведь не лгал…

Сердце Елизаветы Николаевны слегка кольнуло. Не обидой — гневить небеса она не собиралась, признавая, что эта жизнь, какой бы сложной порой ни была, удалась в полной мере, чем-то таким неопределенным. Словно для полного счастья не хватило совсем чуть-чуть.

Хотя бы посмотреть, как достойный займет ее место.

Увы, старший — Сергей, при всем своем мастерстве, как артефактора, слишком любил деньги и власть, которую они давали, и совершенно не принимал служения, что было основополагающим для входящих в первую десятку родов.

Скорее делец, чем преданный сын Империи.

Средний — Кирилл, тот скорее наоборот. Нет, не бессеребренник — цену своим способностям целителя он знал, но в помощи, если речь шла только о деньгах, никогда не отказывал. Ну и знаниями делился, щедро отдавая то, что умел.

Дар ищейки в его обойме тоже имелся, как и пространственный, но были слишком слабы, чтобы рассчитывать на многое.

Третьим, младшим сыном, был Аркадий. Мягкий, неконфликтный, но со стержнем внутри, намекавшим, что вот эта самая неконфликтность, скорее всего, лишь маска. Как и у самой Елизаветы, которая, пока не обрела достаточно сил, предпочитала обходить проблемы стороной, а не кидаться на них, пробивая головой стены.

А еще у него был дар ищейки. Основательный такой дар, обещавший годам к тридцати дотянуться до того самого восьмого уровня, которым в лучшие годы обладала сама Елизавета Николаевна.

И если бы она не допустила ошибку…

В тот день, когда настаивала на его браке с приглянувшейся ей девушкой, Елизавете Николаевне стоило вспомнить, что стержень в характере пусть и совсем молодого, но мужчины и стержень в характере девушки — разные вещи.

Она — забыла, за что теперь и расплачивалась.

— Я рада, что ты заехал, — несмотря на собственное недовольство начавшимся днем, вполне искренне произнесла Елизавета Николаевна, с улыбкой глядя на Кирилла.

А вот он ответить взаимностью не успел:

— Тревога! — раздалось через систему внутреннего оповещения. — Несанкционированный межмировой переход. — И повторилось спустя короткую паузу: — Тревога! Несанкционированный…

Несмотря на возраст и разбушевавшиеся вместе с непогодой суставы, от сына Елизавета Николаевна не отстала, буквально вылетев из гостиной.

Коридор. Лестница. Снова коридор. Снова лестница…

Немногочисленные слуги торопились уйти с их пути, прижимаясь к стенам.

Отметив в памяти, что пора провести профилактический разнос — при таком типе тревоги все домочадцы, кроме нее, конечно, просто обязаны были бежать в убежище, княгиня соскочила с последней ступеньки, и, уже неторопливо, как положено даме в возрасте, вошла в открывшийся перед ней проход.

Портальный зал находился в подвале. Гранитные, отшлифованные до зеркального блеска белоснежные стены.Такой же гранитный потолок, «лежавший» на толстых, в обхват взрослого человека, колоннах.

Ну и заклинания… Кажущаяся тонкой кисея, прозрачной дымкой висевшая по периметру, безобидной только казалась.

Из ныне живущих одаренных…

Мысль о том, что только нынешний император — Михаил, да его наследник — Александр, которого она когда-то учила правильно прятаться от отца, могли справиться с паранойей Заславских, грела душу.

Тревожная группа, как и положено по инструкции, внутренний защитный периметр зала уже оцепила, готовая к вторжению. Парни стояли за щитами, держа оружие наизготовку.

Отложив в памяти и это — боевое крыло рода Заславских свой хлеб ело не зря, Елизавета Николаевна отмахнулась от попытавшегося встать у нее на пути Кирилла — цвет поднявшегося вокруг площадки защитного поля буквально кричал о родственной крови, и решительно направилась к центру зала.

Шаг. Еще шаг…

Чутье, начавшее подвывать перед самой тревогой, сейчас повизгивало, торопя идти дальше.

А Елизавета Николаевна и не сопротивлялась, все ускоряя и ускоряя шаг.

Она уже практически добежала круга до перемещений, когда опавшее защитное поле заставило ее замереть. И даже отступить на шаг назад.

Она так давно этого ждала…

Она так надеялась…

Она уже даже перестала верить в то, что это возможно.

Если бы не игры князя Ивлева, вряд ли бы она увидела то, что видела сейчас.

Эти мысли промелькнули и исчезли. Время было не думать, время было действовать.

— Целителя сюда! Немедленно! — рыкнула она, заставляя себя собраться.

Все эмоции — среди которых будет и злость на того, по чьей вине она видела своих внуков в подобном состоянии, будут потом.

Сначала…

— Подготовить целительскую! — на мгновение оглянувшись, встретилась она взглядом со старшим тревожной группы, уже отдававшим какие-то приказы.

А суета за спиной нарастала, но Елизавета Николаевна это лишь отмечала, но не реагировала.

Сердце болезненно дергалось внутри, взгляд метался от застывшего в стазисе внука, которого сын осторожно опустил на платформу, к едва державшейся на ногах внучке.

Руки тянулись… прикоснуться, убедиться, что жив. Поверить, что для рода еще ничего не закончено, потому что вот они… здесь. Уже едва ли не забытый сын и его дети…

— Мама… — Кирилл аккуратно, но твердо отстранил ее, возвращая в реальный мир.

Когда она посмотрела с прищуром, словно оценивая, что именно от него ждать, неожиданно грустно улыбнулся:

— Мама, я, может, и не самый лучший сын, но я — целитель и клятву не отказывать в помощи нуждающимся в ней никогда не нарушу.

Елизавету Николаевну это не успокоило — успокоить ее могла лишь уверенность, что все самое страшное для этих двоих уже позади, просто вернуло к тому, что в этом мире, в этой реальности, справедливость все-таки существовала.

И эта самая справедливость, пусть и не сразу, пусть через много лет, но вернула ей тех, кто должен был находиться рядом с ней.

И даже если это было всего лишь результатом игр князя Ивлева…

Рано или поздно, но князю предстояло узнать ответ на вопрос, стоило ли ему с ней связываться.

Я едва стояла на ногах, я едва держала глаза открытыми, но продолжала смотреть и слушать, чтобы потом, в более спокойной обстановке, сделать правильные выводы. Потому что эти, первые минуты, не прикрытые специально надетыми, чтобы спрятать истинные чувства, масками, были настоящими. Показывали ту, живую реальность, в которой мне теперь предстояло существовать.

А происходящее вокруг мелькало кадрами, словно расставляя акценты, на которые стоило обратить внимание.

Пожилая женщина, которую я посчитала за княгиню Заславскую — помнила документы отца, так и продолжала стоять шагах в пяти от платформы. Выражение ее лица отражало абсолютное спокойствие, но взгляд был полон, то ли ужасом, то ли надеждой, то ли обещанием. Оставалось лишь понять: кому и чего.

А вот так похожий на отца мужчина…

— И не лезьте, пожалуйста, мне под руку, когда я работаю, — как-то резко закончил он фразу о целительской клятве.

Наклонился над Стасом, положил руку ему на грудь.

Стазис вокруг брата все еще мерцал, но цвет стал едва заметен. Лишь жемчужная насадка воткнутой иглы сияла ярко. Словно убеждая, что все находится под контролем.

— Сын? — не убирая руку, уточнил мужчина.

У кого спрашивал, лично у меня вопросов не вызывало:

— Да, Станислав, — как-то глухо, как из последних сил, что, впрочем, вряд ли не соответствовало действительности, отозвался отец.

И — да, мысленно отцом я его называла, а вот вслух…

Вслух он был Аркадием Алексеевичем, и никак иначе.

— Значит, сын, — протянул мужчина, убирая руку и выпрямляясь.

Оглянулся…

Я тоже оторвала взгляд от брата и лишь теперь, почти признав, что все под контролем, более-менее осмотрелась.

Зал был огромным. Светлый, практически белый шлифованный камень. Круглые столбы, поддерживающие потолок.

Не знаю, то ли это было предупреждением тех крох дара, что еще теплились во мне, то ли просто дала о себе знать житейская мудрость, но я была уверена, что лишних движений здесь и сейчас делать не стоило.

То, что я чувствовала, было не просто агрессивным — оно было настроено на уничтожение всего, что не соответствовало установленным правилам. И сейчас это нечто не сказать, чтобы спало, скорее, дремало, но лишь до тех пор, пока эти самые правила соблюдались.

А еще были люди. Если не считать пожилой женщины и похожего на отца мужчины, который был, скорее всего, одним из его братьев, все остальные — бойцы.

Не меньше десятка. Это тех, что на виду. Сколько их было за высокими стойками с отверстиями, которые я посчитала щитами по аналогии с теми, что у нас использовал спецназ, сказать трудно. Тем более часть пространства, находившегося за спиной, оставалась для меня недоступной.

И еще здесь было практически стерильно. Единственный запах, который удалось уловить — легкий, ненавязчивый, даже какой-то интеллигентный аромат духов княгини Заславской.

Впрочем, весь ее образ был таким. Интеллигентным и ненавязчивым.

Но лично я была уверена — это впечатление весьма ошибочно. И чревато последствиями для тех, кто в него поверит.

— Тимофей, — резко бросил мужчина, заставив меня вновь переключиться. Когда один из бойцов подошел — шаг был быстрым и каким-то даже не легким — невесомым, продолжил все тем же, не терпящим возражения тоном, — Станислава на каталку и в целительскую. Под стабилизатор стазиса. И свяжитесь с госпиталем, пусть высылают мобиль и готовят операционную. Передайте, что ранение левого легкого. Убийца магов.

От этих слов у меня внутри все оборвалось, а от появившейся уверенности, что теперь все будет хорошо, практически ничего не осталось.

Убийца магов…

Первый раз эти слова произнесла Ева еще там, как гарантию, что наши врачи не справятся, даже если успеть доставить до больницы.

И вот теперь вновь. Уже как подтверждение, что дело действительно серьезно.

Не знаю, как мужчина понял, что я на грани — жизнь брата для меня была важнее собственной, но, даже не посмотрев, выполняются ли его распоряжения — а они, судя по возникшей суете, выполнялись едва ли ни молниеносно, строго, но при этом и как-то мягко посмотрел на меня:

— В обморок не падаем. Если дожил до меня, значит, будет жить. — И тут же, посчитав, что в дальнейшем успокоении я больше не нуждаюсь, развернулся к отцу: — Теперь ты, Аркаша.

— Со мной все в порядке, — попытался отстраниться тот.