Читаем Ириска онлайн бесплатно

Ее зовут Марла.

А я для нее – Ириска,

хотя родители назвали меня Эллисон.

Вообще-то

имя мне выбрала мама;

отцу не было дела до вопящей малышки —

как ее там назовут…

В тот день, когда я появилась на свет.

У него заботы поважнее.

Сейчас

Марла спит в соседней комнате,

на обоях

цветут незабудки;

похрапывает, лежа на спине

с открытым

ртом.

Бывает, ночью

она просыпается,

стонет,

машет руками и просит кого-то

оставить ее, оставить ее в покое.

Я вбегаю,

тихонько поглаживаю ей руки:

«Я здесь, все в порядке, просто

вам что-то плохое приснилось».

Это всегда помогает:

Марла глядит мне в лицо,

как будто ей только и нужно было

увидеть меня;

закрывает глаза и

вновь уплывает в сон.

У меня такой мягкий матрас, я просто тону в нем.

Застиранные простыни

тонкие, как бумага.

На окнах не занавески – прозрачный тюль:

не спасает от света

уличных фонарей.

Не мой дом.

Не моя комната.

Не моя кровать.

Я не та, за кого себя выдаю.

И Марла – не та, кем себя считает.

Я стараюсь забыть, а она – пытается вспомнить.

Я обычная девочка. Марла – ни на кого не похожа.

Мне грустно порой.

А она, бывает, сердится.

И все же.

Нигде, никогда,

мне

не было так хорошо

как здесь.

На автобусной остановке

ко мне на скамейку

подсаживается бородатый тип.

Обломанные грязные ногти,

рваные кроссовки.

– Хочешь чипсов?

Как фокусник, достает из-за пазухи красную

банку.

Я отодвигаюсь,

смотрю себе под ноги, на рюкзак:

там одежда и несколько булочек.

Много с собой не возьмешь,

да вообще-то и брать было нечего.

– Черт возьми, что у тебя с лицом?

Он косится в мою сторону, хрустит чипсами,

оглядывает меня.

Крошки на куртке

и в бороде.

– Похоже, кто-то тебе хорошенько вмазал?

Отворачиваюсь,

в надежде —

может, подумает – не понимаю его.

Типа я иностранка.

Да я так и ощущаю себя —

для всех чужая, вдали от дома.

Мир вокруг – бестолковый. Шумный. Непонятный.

Подходит автобус. Вручаю водителю свой билет,

желтый квадратик. Подальше отсюда!

Оплачен картой отца.

Беглянка.

Лгунья.

Воровка.

Сажусь в самый конец

и прижимаюсь лбом

к холодному запотевшему стеклу.

Я еду на запад —

к Келли-Энн,

ведь она тогда не хотела —

не хотела уезжать без меня.

Автобус ревет, набирая скорость.

Не вернусь.

Ее чемодан выпирал посередине,

как живот у обжоры.

Похоже, Келли-Энн собрала вещи еще вчера – заранее.

– Элли, прости, мне нужно уехать.

Он совсем уже озверел.

И снимает с пальца кольцо. Матовый рубин, это отец

подарил ей.

Заплаканная, бледная.

Мрачная.

Давно не видела, чтобы она улыбалась.

– Не уезжай.

Я вцепилась ей в куртку.

– Поедем со мной!

Обулась, следит

за стрелками часов на стене.

– Найдем что-нибудь недорогое и

как-нибудь устроимся, да?

Пойди собери рюкзак.

И побыстрее.

Давай. Бегом!

Я отпустила ее.

– Ты разве его не любишь?

– Элли, он просто подонок.

Ткнула в огромный лиловый синяк у себя на руке – смотри.

– Мы же с тобой… Поедем!

Я не могу остаться. И не могу объяснить.

Глядит на кольцо.

– Уж ты-то меня лучше всех понимаешь.

– Конечно, но…

Меня бросило в жар,

подкосились колени.

– Ведь он не такой уж плохой?

Просто много работает.

Устает.

– Элли…

– Мы с тобой вместе могли бы сделать его счастливым,

мы обе.

Можно попробовать!

– Сколько можно пробовать, хватит, – огрызнулась она.

Сжала мне руки.

Келли-Энн никогда

не причиняла мне боль,

только сейчас

мне больно – она уезжает.

– И тебе тоже лучше не оставаться… здесь.

Она говорила про этот дом, но нечаянно указала на зеркало —

на себя.

Отражение оглянулось,

в смятенье,

растерянно.

Как она не понимает —

разве у меня есть выбор?

Конечно, останусь.

Он же мой отец, а не парень.

Нельзя просто взять и уйти от родителей.

У меня же никого нет, кроме него!

И у него – только я!

Я плакала в коридоре.

Келли-Энн вынула из сумки

смятую десятку,

а внутри еще фунт – будто подарок в обертке.

– Вот, – сказала она,

но при чем тут деньги?

– Я устроюсь и позвоню.

Держись. Постарайся не злить его.

Скажешь – не видела, как я ухожу.

Пусть верит, что я вернусь.

Чтоб не искал.

Вот и все.

Я смотрела на нее из окна.

Боялась – что будет, когда

папа вернется домой и увидит:

его подруга ушла.

И на столе в коридоре кольцо —

тот самый красный рубин, который носила

мама;

давно, когда папа любил ее,

очень любил.

Наверное, эта дорога самая длинная в мире.

Бетон, бетон, бетон.

Кручу в руках телефон, слежу по карте,

как мы движемся по неровной синей линии. Скоро Бьюд.

Представляю себе: еще месяц назад я бы ехала и

отправляла бы Джеки глупые смайлики,

смешные фото

всяких чудиков в автобусе —

спят с открытым ртом!

А сейчас некому писать

и некуда возвращаться.

Надеюсь, в жизни Келли-Энн найдется

место для меня.

Бетон, бетон, бетон.

Самая длинная дорога в мире.

Лопаты и ведра

висят под тентом.

Над головой кричат белоснежные чайки.

Стайка девчонок под моросящим дождем. Болтают,

давятся мороженым из вафельных рожков.

Одна из них вдруг отстает,

но потом догоняет подруг:

– Подождите!

С рюкзаком за плечами

спускаюсь

по ступенькам автобуса,

шагаю по тротуару,

вдыхаю соленый воздух.

На клочке бумаги записан адрес,

в телефоне карта.

Две мили до Келли-Энн.

Мужчина в клетчатой футболке

открывает мне дверь.

– Э-э-э? – Откровенно уставился на мою распухшую щеку.

– А Келли-Энн дома?

Плечи горят,

снимаю рюкзак.

– Келс? Не-а.

Сомневаюсь, что мы ее снова увидим.

Свалила, и вроде как – насовсем.

Мужчина поднимает с коврика рекламу,

просматривает,

выходит из квартиры,

опускает всю пачку в мусорный бак.

– Она в Абердине.

Работает продавцом. Задолжала мне за квартиру.

Он ковыряет в ухе, разглядывает свой палец,

как будто наковырял что-то интересное.

– А ты позвони ей. Может, ответит.

– Да, конечно.

Не стану же я говорить,

что Келли-Энн давно мне не отвечает.

Звонить? Да какой смысл —

если она в Абердине,

а я приехала в Корнуолл.

Между нами вся страна.

– Что, проблемы?

Мужчина смотрит на мой рюкзак.

– Я, наверное, пойду, – говорю ему.

– Тебе есть куда идти?

Смотрит будто бы даже с участием.

Кошка трется ему об ноги.

Не знаю.

Но не домой,

Уж точно не домой.

Легонько трогаю

щеку

кончиками

пальцев.

До сих пор горит.

Сумерки. Грохочут фейерверки,

в воздухе пахнет порохом,

хотя до праздника Гая Фокса еще больше месяца.

Прямо передо мной

между двумя рядами палисадников

посыпанная гравием дорожка;

карта гугл показывает – нужно

повернуть направо, но

я срезаю путь, иду обратно в город,

вниз к морю.

В одном дворике

стоит теплица с покосившимися окнами.

В другом —

сложены в кучу игрушки.

В третьем —

стоят вперемешку складные столики и шезлонги.

А во дворе, что ближе к концу переулка, —

ветхий сарай.

Дверь приоткрыта,

стоит в тени заброшенного дома.

В доме свет не горит.

По окнам, как кружево, вьется плющ.

Я пролезла через дырку в ограде,

толкнула дверь в сарай,

проскользнула внутрь.

Какие-то ржавые банки с краской,

остатки цемента в разорванном мешке.

На крючках висят инструменты;

единственное окошко

завешено рваным кардиганом.

Можно подложить под голову куртку вместо подушки.

И лечь, уперевшись ногами в дверь.

Бывают пристанища и похуже.

На всякий случай проверила телефон.

Звук, конечно, не выключала,

и сразу бы услышала «би-ип»,

но от Келли-Энн – ничего.

И от отца ничего.

Пытаюсь улечься.

Представляю себе – завтра будет солнечный день,

и молюсь: поскорей бы уснуть,

пока не наступила глубокая ночь

и я буду бояться —

не крыс, не мышей, —

а вдруг они ночью

куснут обожженную щеку,

для них это будет как мясо на гриле,

мягкое, так легко его грызть…

а – людей.

Вот кто может обидеть,

а девчонка уже нахлебалась.

Сижу на корточках,

одна,

в темноте.

Беру в руку ржавый гаечный ключ,

да – довольно тяжелый,

и что есть силы

замахиваюсь

на невидимую опасность.

Пусть только войдет кто-нибудь!

Ноет щека.

Бросаю гаечный ключ, закрываю глаза.

Телефон молчит.

Шорох, шорох за дверью сарая.

Сапоги по гравию?

Снова сажусь, удивляясь, что все же заснула.

Дверь скрипит.

Я тихонечко вскрикнула…

Медленно, крадучись

в сарай

входит серая кошка

глаза ее светятся – две маленькие луны.

– Кис-кис-кис, – подзываю ее,

складываю кончики пальцев

и протягиваю ей пустую ладошку.

Кошка нюхает воздух,

поворачивается,

задирает хвост,

тянется, выставив попку,

сторонится меня.

Как-то папа мне предложил:

– Устроим «вечер кино»?

Сказал – сама выбирай, что смотреть,

вот только сейчас он быстренько

примет душ.

Ему нравился

«Мужской стриптиз»,

Он всегда хохотал над ним,

и я выбрала эту комедию,

раз она нам обоим нравится,

настроила телевизор, все подготовила.

Папа любит свежий

соленый попкорн,

и я решила сделать немного попкорна.

Положила в сковородку кукурузу,

она там —

хлоп,

хлоп!

Хлопала и пыхтела.

Но передержала…

Масло так раскалилось!

Кухню окутало дымом,

и сработала сигнализация,

загудела

на весь дом.

Папа с мокрыми волосами прибежал на кухню, крикнул:

– Господи, черт возьми!

И прежде чем я успела

сказать, что это —

попкорн,

сюрприз!

схватил меня за запястье

больно

выкрутил,

вытолкал в сад. Я упала, ушиблась.

И не пускал домой —

я часа два там сидела

на холоде.

Папа сказал:

– Хорошенько подумай

о своем поведении.

Не могу заснуть.

Вытащила из рюкзака банан,

очистила:

весь

в коричневых пятнах.

Выбросила его.

Никогда не могла есть

помятые, побитые, подпорченные фрукты.

Мне казалось, они в синяках. Как и я.

Длинный рукав и колготки

закрывали мои синяки,

и пришлось подделать записку, типа, из дома:

«Эллисон сегодня пропустит урок физкультуры,

потому что…»

Физкультурник закатил глаза

(никакого сочувствия – подумаешь, месячные!)

и позволил мне посидеть в сторонке.

Одноклассники в футболках и шортах упражнялись на батуте:

просто прыжки,

и сальто,

так высоко —

под самую крышу спортзала,

вопили от удовольствия,

ощущая полет,

а я в это время думала:

нужно

держаться от папы подальше;

пускай синяки

заживут, хотя бы пожелтеют.

Волны набегают на песок,

малыши подставляют волне ладошки, потом тянут их в рот.

Папину карту уже заблокировали.

На последние деньги

покупаю пакетик чипсов.

Запиваю их газировкой,

и десерт – леденец на палочке, розовый.

Как будто мне восемь лет.

С неба сыплется мелкий дождь,

песок покрывается темными точками.

Негде спрятаться, только в сарае.

Ну, я и пошла туда.

Широкие окна плотно закрыты,

но вблизи они вроде бы чистые,

а из сада

казалось —

не очень.

Стоя у задней двери, подношу к глазам

ладонь,

рассматриваю кухню:

коричневые шкафчики, металлическая

сушилка —

дом, похоже, построен давно, уж точно до моего рожденья.

На плите чайник.

Кипит,

свистит-зовет:

«Давай скорей, иди скорей!

Я устал свистеть. Выключайте!»

Из-за дверцы холодильника

появляется женщина:

тонкие черты лица.

Замечает меня,

испугалась.

Глядим друг на друга.

Обе застыли на месте.

Я вихрем метнулась

обратно

в сад, в сарай,

схватила рюкзак

и

прочь,

шагаю

прочь.

Конечно же, нужно уйти —

нельзя оставаться.

Но.

– Ириска?

Голос тих, так карандаш шуршит по бумаге.

Не могу пробраться сквозь изгородь,

пытаюсь протолкнуться,

пролезть,

а вдогонку

тот же голос – уже погромче,

с ирландским акцентом:

– Вернись, ради бога!

Ириска!

Женщина поднимает руку,

как школьник на уроке.

– Ириска? – повторяет еще раз,

наверное, хочет пригласить

зайти, угостить чем-нибудь.

В голосе слышно отчаяние.

О да, мне это знакомо —

когда умоляешь кого-то не уходить.

Ну вот.

На кухне пахнет горячими булочками.

На тумбе

пустая тарелка с крошками.

С удовольствием съела б домашнюю булочку, с маслом!

– Я не могу закрыть воду.

Женщина

сжала в кулак узловатые пальцы,

крутит рукой.

– Краны такие тугие.

Думаешь, просто? Для меня все равно что подкову согнуть.

С этим чертовым краном мне нужен помощник —

какой-нибудь красавец-силач;

приходил бы сюда каждый день,

уж мы бы с ним покрутили!

Она подмигивает, хихикает,

ведет меня через кухню

по коридору,

затем в туалет,

а там ванна

вот-вот переполнится,

выльется на пол.

Выдергиваю пробку, закрываю кран.

Вода бурлит и уходит.

Моргает лампочка.

– Хотела постирать тюль.

Но знаешь, я его, пожалуй, выкину.

Лучше выкину, чем стирать.

Кому он нужен?

Гора тюлевых занавесок, не очень-то белых,

высится в раковине.

– Мне пора.

Я отступаю на пару шагов,

гляжу на входную дверь.

Женщина склоняет голову набок.

– Может, останешься?

Я накрою стол на двоих.

Вдруг у тебя дома нечего кушать?

– Что? Да нет, у меня дела, – хочу отказаться,

но не двигаюсь с места,

тело думает за меня:

денег нет, идти некуда…

Уйду – придется бродить под дождем.

Женщина улыбается,

мелкие желтые зубы, широкий рот.

Изучает мое лицо.

– Больно?

Я касаюсь обожженной щеки.

– Да, – говорю. – Немного.

Не очень-то похоже, что ей жалко меня, но она предлагает:

– У меня есть чем смазать. Сейчас найду…

Ковыляет обратно на кухню,

роется в шкафчике

и протягивает мне крем от солнца, 30-кратной защиты.

– То, что нужно?

Я читаю этикетку, улыбаюсь.

– Хм. Не совсем по погоде, пожалуй?

Она вдруг злится,

будто я ее обвиняю.

Желудок сжался от голода.

– А можно мне булочку?

– О, конечно,

ты, похоже, заходишь, когда голодна.

Она выдвигает стул.

– Садись.

Иди сюда, садись.

Хрустящая корочка, сочный изюм,

свежее масло.

В жизни не ела

такой вкуснотищи.

– Как вас зовут?

Она грозит мне пальцем,

немного мрачнеет,

обдумывает вопрос.

– Марла.

Да.