Читаем Инстинкт (СИ) онлайн бесплатно

— Чёрт! Это пойло на вкус, как моча! — прозвучал недовольный голос одного из мародёров.

На деревянный стол бара с громким ударом опустился стакан, наполовину заполненный старым виски. Оставшаяся часть слюны и спиртного стекали по прозрачным стенкам стакана, образуя легкие водянистые узоры. Всё помещение медленно начало наполняться сильным запахом алкоголя. Даже он, такой обильный и посторонний, довольно резко бил в голову всем присутствующим в этом баре. Стоящий за стойкой бара человек был полностью одет в разнородную одежду: рваная куртка, дырявые джинсы, наколенники и налокотники покрывали большую часть тела — всё это имитировало безопасную броню.

— Ты жалуешься? Это первая бутылка за последние два года, что мы бродили по развалинам! — раздался возмущенный голос из тёмного угла.

Медленно к стойке бара подошли ещё два человека, и кинули жалобный взгляд на своего пьющего товарища. Переступая через обломки мебели и стен, шагая по разбитому стеклу, металлическим обломкам и камням, они преодолели главный зал маленького паба, остановившись недалеко от открытой бутылки виски. Эти двое юноши не первый раз выходили в город, пытаясь найти себе что-нибудь съестное или что-то, что поможет им обезопасить себя, и тех, кем они дорожили. Ужасно скомканные листы металла облегали руки и ноги. Грудь прикрывали толстые шубы из давно убитых животных.

Раздался очередной стук опустившегося на стойку стакана, уже опустошенного. После этих действий, пыльного пространства на деревянной стойке стало ещё меньше.

— Всё равно! Моча! — пьющий мародёр уже начинал медленно покачиваться взад-вперёд. По его изречениям можно было легко определить, насколько сильно он был пьян. — Ах, может и сойдёт…

Несмотря на то, что этот юноша употреблял алкоголь и раньше, длительная диета на одной воде быстро расслабляет организм, и легко убивает стойкость к чему-то крепкому. Мародёр начал терять равновесие, пытаясь не упасть плашмя на пол. Он приспустился на колени, и окончательно оказался в сидячем положении.

— Зря мы ему это позволили, — произнёс человек, разглядывающий бутылку. Старый напиток, с выдержкой более пятидесяти лет. Неудивительно, что какие-то сто миллиграмм смогли повалить крепкого и здорового юношу.

— Не ребёнок! Сам должен отвечать за свои поступки!

Их осталось двое: те, что руководствовались здравым смыслом, и не собирались расслабляться за пределами безопасного дома. Оба смотрели на своего товарища, что решил испытать удачу: попытаться отдохнуть и расслабиться. В отличие от своих товарищей, выпивший мародёр выбрал не то место, и не то время.

— Оно там, — шепотом произнёс сидящий на полу мародёр, указывая пальцем куда-то на потолок вдаль зала. Его глаза были такими же стеклянными, какими и были после второй попытки попробовать виски. Только было одно отличие: его зрачки увеличились в несколько раз, превратившись в два больших чёрных шара.

Между товарищами завязался незатейливый разговор:

— Ему хватило до галлюцинаций?

— Похоже на то.

Обращая внимание на отсутствие реакции со стороны своих друзей, пьяный мародёр начал нервно хихикать, не отводя взгляда с того места, куда он смотрел. Эту забавную картину и манеру поведения подхватили и его коллеги, также начав смеяться. Постепенно смех изменялся от нервного смешка, до странного и безумного гогота. Напряжение в воздухе угасало, так же, как и скребущиеся мысли о судьбе их пьяного друга. Подготовленные к тяжелым ситуациям автоматические ружья опустились на пол, поцеловав дулами деревянную поверхность.

Незаметно для двух мародёров, позади кто-то начал имитировать их собственный смех. Сочетались попытки посмеяться, или то, что отдалённо можно было назвать смехом, а также странное клацанье. Этот новый шум довольно быстро заглушил все звуки, исходящие от других людей, и вскоре, создал идеально мёртвую тишину.

— Когда это случилось, мне было всего лишь девять лет. В день заселения произошло много чего плохого. Именно это стало причиной моего отказа, — сказал стеснительно Томас.

— Мы правильно понимаем, что ты отказываешься из-за того, что тебя заселили в убежище? — удивлённо заметил один из сидевших напротив юноши мужчин.

Том стоял один напротив длинного стола, что едва упирался в боковые стены небольшой комнаты. За этим деревянным гигантом находилось четыре человека, что внимательно разглядывали этого не очень высокого и довольно бледного юношу. Их серые и облегающие робы без единого кармана, и уставшие глаза предавали им некую схожесть с мрачными врачами, что обсуждали с пациентом его смертельный диагноз. Только в отличие от представителей древней профессии, эти далеко не юные люди хотели понять суть появившейся проблемы, и, возможно, помочь исправить её, преследуя личные цели.

— Послушай, Том. Ты — единственный кто отказывается от «ночи продолжения». Для каждого она проходит один раз в три года. Учитывая риск, исходящий от твоей работы, это, возможно, твой последний раз. Последняя возможность оставить после себя хоть что-то, — прозвучал голос одного из отцов.

Им нравилось называть себя отцами. Эти четверо сами начали эту моду. Именно так они подчёркивали свой статус и важность. Вскоре, это подхватили и другие люди. С того момента прошло много лет и все уже забыли, как это начиналось, и успели к этому привыкнуть.

— Я всё понимаю, и… — Юноша сделал небольшую паузу, пытаясь собраться с мыслями и показать себя крепким и уверенным в глазах отцов. Он выслушивал одну и ту же речь от них уже третий раз, но пытается отказываться снова и снова. — Я хотел бы никогда не участвовать в «ночи продолжения», а о причине, желал бы не разглагольствовать.

— Если это никак не повлияет на твоё здоровье, то пожалуйста. Мы тебя не заставляем, — сказал один из отцов. Мужчина, что обращался к юноше, встал со своего кресла, в знак того, что совещание окончено.

Отцы по очереди покидали комнату, в которой обычно проводили беседу со своими подчинёнными. Каждого из них Томас не любил. Он не мог назвать это ненавистью. Эта была необычная неприязнь, созданная на том основании, что их поступки выходили за пределы норм морали и приличия. По крайней мере, так было видно глазами «старого мира».

Свет погас. Молодой юноша стоял в полном одиночестве. Исходящий из приоткрытой двери коридорный свет слабо отражался от дальнего деревянного стола, демонстрируя свою властность в появившейся тьме. Томас хотел бы находиться в темноте всегда. Он желал, чтобы совещание проходило при таком же слабом освещении, чтобы он мог не видеть лиц отцов. Так он разговаривал бы с самим собой, а не с людьми, что вынуждали его идти на контакт. Простояв ещё несколько минут в кромешной тьме, юноша покинул комнату, выйдя к длинным и серым коридорам с тусклыми и мигающими лампочками. Помещение было наполнено мерзким запахом сырости и плесени. Некоторые участки стен были исцарапаны так, словно дикий зверь оказался в ловушке и пытался выбраться из своей мучительной западни, оставляя за собой следы тщетных попыток выбраться за её пределы.

Все двери, мимо которых проходил Томас были заперты. Они используются только в «ночь продолжения», и никогда больше. Их использование для других целей было полностью запрещено собранием внутренних правил, из-за чего, никто даже не смотрел в их сторону. Каждый вид этих дверей сжимал сердце юноши, при представлении того, что происходит за ними. Три года назад ему довелось самостоятельно увидеть происходящее в одной из этих комнат. Творящееся там преступления против человеческой нравственности вечно скрывалось за тусклыми красными гирляндами, что создавали «подобающую атмосферу». В ту ночь, Томас самостоятельно отпросился на важную для бункера вылазку, и тогда его очередь занял другой человек. Самая первая попытка юноши увильнуть от своей обязанности выглядела крайне глупой, когда он пытался симулировать боли в животе.

Словно опарыши, его мысли копошились в его измученной голове, не давая думать о чем-то другом. Почти для всех людей убежища, этот коридор был некой святыней, где можно было отдохнуть и помочь человечеству. Все светились от этой мысли, только не Томас.

Его путь по тяжелой местности закончился, и он вышел в большой открытый зал, где было множество людей, что гуляли по своим делам. Одни мужчины разного возраста, от трёх лет, до пятидесяти, никого старше уже не было. Физически было невозможно дожить даже до шестидесяти лет, наличие подходящей помощи и поддержки здоровья в столь старом возрасте были невозможны. Этим людям предоставляли выбор: кто-то выбирал умереть в кругу друзей и родных, но в таком случае они долго мучились в своём немощном и умирающем теле; кто-то покидал убежище навсегда, надеясь, не мешать своим болезненным видом всем остальным жителям. Они исчезали навсегда, и никто их больше не видел; единицы соглашались на эвтаназию.

Всё время, что Томас проходил по этому залу, пытаясь как можно скорее вернуться в свою комнату, он видел множество знакомых, что подготавливались к грядущему событию, тренируясь и улучшая свою выносливость. Бег с препятствиями, отжимания, подтягивания и стойка в планке, к паре уцелевших тренажеров стояла большая очередь. Это больше походило на демонстрацию собственной силы всем присутствующим, нежели на саморазвитие. В глаза сразу бросались те, для кого «ночь продолжения» будет самой первой, следуя примеру старших, они не жалели себя во время физических упражнений. Из-за этих упорных тренировок, весь зал пропах едким запахом пота. В особо сложные моменты пути, когда воздух с неприятными ощущениями проходил в ноздри, Томас зажимал свой нос небольшим шарфом, который раньше был его старой майкой, которую он разорвал и переделал. Это было почти восемь лет назад.

— Я не удивлён твоему отказу, — прозвучал доброжелательный голос Адама. Он стоял у порога в другую часть убежища, и заранее смог увидеть своего друга, который в своей обычной манере пересекал оживлённый зал.

— Как и в прошлый раз, — ответил Томас.

Никакого продолжительного разговора за этими словами не последовало, оба товарища направились в их общую комнату, где они и располагались последние десять лет.

Две старые и грязные койки, маленький сундук с вещами обоих постояльцев и шаткий стул, отсутствие любого личного пространства, кроме кроватей, серые стены, плесень в углах и чёрной от грязи вентиляционной решетки. Лучших апартаментов не найти, если ты, конечно, не являешься одним из отцов. Мало кто, конечно, видел их комнаты, но их ухоженность и представительский вид говорили о том, что они просто не могут жить в чём-то не приличном. У юношей же именно кровати представляли собой самый настоящий предмет роскоши. Будет ли у тебя одеяло или подушка — зависело только от того, насколько ты важен и полезен. Целых десять лет не прекращающейся борьбы и всяческих попыток быть у всех на примете, приносило свои плоды на общее благо. Томас и Адам стремились к тому, чтобы они могли свободно расслабиться в мягкой кровати, и они этого заслуживали. Адам разлёгся на своей койке и вдыхал запах сырости и плесени. Несмотря на то, что он часто бывает за пределами убежища и может иногда вдыхать что-то более приятное и природное. За многие годы жизни, этот спёртый и кислый воздух стал родным и приятным — такой был запах их дома.

— Как думаешь, мы когда-нибудь станем отцами? — задумчиво произнёс Адам.

Томас лёг на свою кровать, подняв взгляд на место у тусклой лампы, он внимательно разглядывал старый кусок плесени, что был их негласным сожителем. Этот кусок, выглядел, как притаившийся в засаде зверь, что неподвижно наблюдал за всей ситуацией в комнате, из самого удобного места. Юноши даже думали над тем, чтобы дать ему имя, но посчитали это сильным ребячеством, ведь обоим было уже далеко за семь лет, — тот сложный возраст, что отделял мужчин от детей.

— Сомневаюсь, ими стали хозяева этого бункера, скорее всего они передадут свою власть своим детям, — ответил Томас, продолжая смотреть на плесень.

— Интересно, каким таким «детям»? — прозвучал лёгкий смешок со стороны Адама.

Между юношами нависла неловкая пауза. Их пугала перспектива будущего, такого далёкого и неизвестного.

— Ты не боишься, что тебя могут заставить? — решил поинтересоваться у Томаса его друг.

— Что заставить? — удивился юноша. Отвлёкшись от привычной картины, он повернулся к своему товарищу.

— Все знают, что ты способный боец. Что будет, если тебя заставят участвовать в «ночи продолжения»?

Эта мысль никогда не посещала голову Томаса и, услышав об этом, он начал опасаться за своё будущее ещё сильнее. Чем глубже он уходил в эти мысли, тем сильнее было слышно его нервное дыхание. В начале, такая картина показалась Адаму забавной, но чем громче раздавалось дыхание его друга, и шире расширялись глаза, тем страшнее становилось ему самому. У Томаса могла начаться паническая атака. Адам слез со своей кровати, и подошел к своему другу. Крепкой хваткой он вцепился в плечо нервного юноши, словно того могло что-то унести прочь. Том постепенно начал успокаиваться.

— Я сбегу, — сказал Томас после непродолжительного молчания.

Юноши долго смотрели друг другу в глаза, обдумывая эти самые слова, и то будущее, что было выбрано Томом. Когда же Адам решил открыть рот чтобы возразить своему другу, или помочь ему сменить его выбор на другой, Том не заставил себя долго ждать с ответом.

— Я лучше умру человеком, — добавил он, опередив своего друга.

— Тебе повезло, что этого никто не слышал.

Адам изменил свою идею о том, что ему стоило сказать Томасу что-то важное, сделать попытку его переубедить, но в итоге, посчитал это бессмысленным.

Их разговор окончился также быстро, как и начался. Юноши отправились спать. Довольно быстро Томас начал слышать сопение со стороны своего товарища, пока сам никак не мог найти удобное положение, чтобы уснуть. Даже пустые точки, расположенные на потолке и стенах, на которые он зачастую обращал внимание перед сном, казались враждебными и скучными. Каждая пружина матраса казалось неимоверно острой, что впивалась в кожу. Каждая частичка облегающей темноты казалась грозной и неприятной.

В голове юноши постепенно всплывали гнетущие мысли о бегло выбранном ответе. «Я сбегу…» — проговорил в своей голове Томас. Это был незримый вопрос самому себе. Куда он сбежит? Зачем? Будет ли в этом смысл? Ничто не могло дать ответа, как бы Томасу не хотелось получить его. Представление картин внешнего мира пугало его больше, чем до боли неприятные слова «я» и «сбегу». Сопение Адама слилось с шумом пульсирующей крови. Томас оказался взаперти, наедине с собственными мыслями.

— Вставай, Томас, просыпайся, — прозвучал заглушенный и знакомый голос где-то вдали.