Читаем Иньюэндо онлайн бесплатно

 Мерзкая промозглость, пронизывающий до костей ледяной приморский ветер, плюс ко всему этому наипоганнейшее настроение, вызванное отсутствием средств на похмелье. На похмелье, которое началось, не хочется врать, поэтому скажу примерно – тридцать лет назад.

 Ковыляя в чавкающих от грязи, расползающихся на лоскутки кроссовках, в трепыхающихся от залетающего в огромные дыры джинсов ветра, в засаленном и сером от грязи пуховике – я насвистывал мелодию  "Wind of change"  и смотрел исключительно вниз, в надежде найти потерянные кем нибудь деньги.

 Пройдя с опущенной и посвистывающей головой пару кварталов, я незаметно для себя вышел на проезжую часть, где тут же угодил под вылетевший из за угла рейсовый автобус и с перешедшим от свиста на хрип звуком, отправился в полет, вращаясь вокруг оси, напоминая тем самым сложную комбинацию тулупа, какие проделывают на катках фигуристы.

 Приземлившись в ближайшей обочине, на еще неуспевшем растаять заледеневшем снегу, я попытался первым делом вдохнуть. Вроде бы получилось. Больновато, но тем не менее дышалось.

 Живой.

 Автобус похоже заморачиваться не стал и уехал дальше. Это , наверное, даже к лучшему. В прошлом году я уже попадал в такую же ситуацию. Был сбит на вокзале маршрутным такси. От удара я кроме ушибов ничего не получил, а вот вышедшие от туда гости ближнего зарубежья, переломали мне руки и ноги. Так что, уехавший сейчас автобус, даже вызвал во мне некое облегчение.

 Приятно удивило и канувшее от удара похмелье. Заметно исчезла и мерзкая погода. Я лежал на снегу и при этом ощущал приятное тепло по всему телу.

 Проходившие мимо люди, глядя на меня покачивали головами, кто то останавливался и крестился, кто то начинал набирать по мобильнику скорую, кто то подходил и щупал шею.

 В скопившейся толпе зевак, мой взгляд остановился на обнаженной и необычайно яркой девушке. Не передвигая ног, она постепенно приближалась, пока и вовсе не оказалась поверх моего тела.

 -Пошли со мной. Здесь нельзя долго находиться. Скоро могут появиться Они.

 Говорила она мягким и нежным голосом, и при этом как и с походкой, губы её были неподвижны.

 Я встал и поразился, как это легко у меня вышло.

 Догадываясь о произошедшем со мной, я все же боялся об этом спрашивать. Молча продвигаясь по светлой, неизвестной и непонятно откуда взявшейся тропинке мы подошли в конце концов к окутанной дымкой двери.

– Ты должен зайти в эту дверь. Там твой дом. Ложись на свою кровать. В себя. А утром не торопись вставать. К тебе должно будет прийти просветление. Не упусти. Это последняя дверь.

 Дверь плавно открылась, а спутница при этом растаяла в окутывающей меня и коридора дымке.

 Продвигаясь во внутрь, я стал узнавать свой отчий дом. Дом, в котором тридцать лет назад я попробовал впервые водку.

 Дойдя до спальни, как мне и говорили, я увидел юного себя. Спящего и сопящего в обе сопатки. Я лег в свое тело и растворился во сне.

 Утро. Щебет птиц и запах готовящегося мамой завтрака вызывали во мне хорошее настроение, смывая при этом воспоминания приснившегося кошмара.

 А еще эффект дежа вю. Ощущение, что я уже это утро проживал.

 А, ерунда. Просто похожее на все предыдущие утра – утро.

Лимонка, РПГ, два АКМ-74, набор метательных ножей, четыре мины, ящик патрон и бочка пороха.

 Ляпин готовился к войне. Готовился к ней он давно. Чуть ли не с самого призыва в армию.

 Изначально он все это собирал исключительно для подготовки к третьей мировой, но года шли, а война так и не начиналась. И в один прекрасный день он решил развязать её сам. Так, он решил, что будет даже лучше. Он войдет в историю и встанет в одну шеренгу портретов с Гитлером, Наполеоном и остальных его кумиров, чьи имена тесно связаны с кровопролитием. Но частые употребления психотропных веществ, которые он собирал для той же войны, для подавления страха, сыграли с ним злую шутку.

 Лающие собаки с помойки, что была напротив его контейнера, где он жил последние пять лет, начали слышаться в его голове переговаривающимися между собой китайскими диверсантами.

– Все! Началось.

 Соскочив с кровати, он резким движением задернул на окошке полотенце с вишенками, что служило ему шторой и полез под кровать. Там у него был припрятан пропитанный сыростью маскхалат. И неважно, что на улице лето, а маскировка зимняя. Правда, и зимой с такой далеко не скроешься. Вся в обоссаных разводах и далеко, совсем далеко не белая.

 Нарядившись с горем пополам в, скорее наводящий ужас, чем маскирующий халат, который вот-вот расползется как будто после кислотного дождя, Ляпин принялся вооружаться. Он распихивал по карманам патроны как семечки, что не влезло – засыпал в рюкзак поверх мины, туда же бросил лимонку.

 Распихав по носкам ножи и перекинув через плечо сразу пару калашей, солдат удачи осознал, что ноша его не дает ему сдвинуться с места. А еще через пару секунд, произошло то, что вообще не предусматривалось его многолетней подготовкой. Он упал на спину, за которой висел рюкзак с миной в перемешку с порохом и прочей убивающей мелкой атрибутикой.

 Лежа на рюкзаке, он понял, что это всё. Война проиграна не успев начаться. Запал нажат. И при любом дальнейшем шевелении – амба карачун.

 Ляпин смотрел в потолок и пытался сдержать в себе наплывающую в глазах слезу отчаяния.

– Я опять тебя не покрасил. Я такая сука. Прости меня мой купол.

 Он начал отвлекать себя от накатывающей паники разговорами вслух с потолком. Затем заметив в углу выползающего из за облупившейся краски паука обратился и к нему:

– Привет Климентий. У меня печальные новости. Уходи. Это не твоя война. Я не должен забирать тебя. Беги скорее. Враги за домом, так, что выбирайся через окошко. Через ту самую дырочку в которую я курю зимой. Жене привет.

 Затем он начал молиться. Но почему то стихами Пушкина в перемешку с Отче наш и вставлял в этот текст цитаты которые когда то слышал. Видимо вложил в текст все то, что прочитал за всю свою жизнь. А это пару книг из школьной программы и молитва, которую выучил из под палки бабули. Из за своей бабули он и начал жить войной. Та выпивала на ночь какую то мерзкую сивуху, и лежа на кровати рассказывала мелкому о грядущих всадниках, апокалипсисах войны. А потом вставала и заставляла учить молитву. Мотивируя это тем, что когда он вырастет, и будет лежать в окопе ядерного пепла, спасая человечество от гибели. К нему непременно явится Сатана, на огромном коне с огненными копытами и если он не успеет прочитать молитву, то весь мир уйдет во тьму.

– Гребанная бабуля! Падла! Сука! Я ненавижу тебя! Где твои окопы? Где бля, твой конь. Сука! Я умру разорвавшись на части и даже не смогу на том свете вломить тебе по твоей прокисшей роже. Мою душу как филейные кусочки высыпят на сковороду, возле которой, наверняка, ты будешь помогать чертям подливать масла. Тварь!

 Выронив таки одну слезу, Вадим, так звали Ляпина в детстве, сорвался таки на плач. Вадимом его называли редко. Всегда либо по фамилии, либо по образующей от неё прозвищ, таких как: Ляпка, Оляпка, Шаляпин, Шляпин и т д.

 Прочитав еще раз молитву, он решил окунуться во что нибудь приятное из его воспоминаний. А такие были только в детстве. Еще до того, как он попал к бабуле. Когда были живы родители, и они каждые выходные водили его кататься на аттракционы, что стояли на корабельной набережной и особенно ему нравилось "чертово колесо". Когда его садили посередине и прижимали объятиями, дабы он не улетел, а он любовался захватывающими дух красотами с высоты, что становилась все выше и выше. Папка шутил, что забыли взять сачок, чтобы поймать солнышко и отломать кусочек для дома. А мама то и дело поглядывала на меня пытаясь все рассмотреть не страшно ли мне на такой высоте.

 В дверь постучали.

Сердце бешено заколотилось. И чуть ли не начало вырываться наружу, когда дверь попытались открыть рывками на себя.

– Кто это?

Тишина. Затем опять стук.

– Умирать так героем! Я вас сука, хоть несколько, да приберу с собою.

Выскользнув из под лямок и вскочив на ноги, Ляпин пулей бросился к двери и откинув щеколду обомлел.

 На пороге стояла приходившая к нему изредка, чтобы принести молока и батона, глухонемая прихожанка Леся из ближстоящей церквушки.

 Отсыревшая мина, сработала не сразу. А именно в момент, когда Ляпин открыл дверь.

 Взлетев почти на ту же высоту, на которой он был в недавних воспоминаниях, Вадим уже не восхищался, а орал от отчаяния и боли. Он видел как от него оторвалась нога и рука и улетела в противоположную сторону. Он увидел, как пролетела рядом голова невинно убитой девушки. Он как в замедленном кино увидел все, что пролетало, хоть и было это все в пыли и дыму. Надежда была умереть приземлившись, но и этого не произошло. Упав на раскорячевшиеся рядом деревья, недогерой попытался заскулить от всей той боли, что терзала не только его тело но и душу. Но вместо этого только хрип.

 Где то в дали послышались завывающие сирены. А напротив, на лопнувшей вдоль чугунной ванне, сидела бабуля. Та самая, что готовила его к войне и умершая лет пятнадцать назад.

– Эх, Вадик, Вадик. Картонная ты дурилка.

Морозное утро 2020.

Единственное место , где хоть и с запахом говнеца, душистого американского и забористого, это их система канализации. Тут есть все. И добрые люди, и злые крысы. Здесь не рады тебе сегодня, но завтра могут носить на руках с криками "виват виват". Тебя могут сожрать, перед этим напоив бурбоном, тем самым вонючим и загадочным. И никогда не поднимается тема религии. Я же, да, забыл представиться, как раз таки из числа приближенных к Богу. Я забытый этим Богом монах. Максим, фамилии не имеющий. За жизнь испробовавший их несколько сотен. Нет. Не хочу фамилии. Просто Максим. Человек летевший в Америку, с надеждой ее покорить, но как и многие, обосравшись, пытаюсь выжить. И не где нибудь, где рядом Боже, а в самой самой жопе мира. В душистой и теплой каналезе в обнимку то с одноглазым Джеком, то с беззубым Томом. Душевные люди. А поскольку я люблю, ведь именно любовь основа всех религий, то мне прилетает порой взаимностью. Именно взаимность и сделала этот день. День, который начался с аромата. Открыв глаза, я не сразу сообразил , что на моем лице согревается чья то бесштанная жопа. Удивила свежесть. Запах только что сорванных ландышей, приятно бродил из одной ноздри в другую. Блядь. Америка. Ты меня не перестаешь удивлять. Выбравшись из под чудесной вкуснятины, я обнаружил, что источник свежести, это никто иной, как внучка президента сией страны. Да ну на хуй!! Не верю! Как так! ???

 Восемнадцатилетняя девчужка и в таких местах. Что ее привело? Каким образом?

– Война. Идет война. А война не знает правил.

 Кто то, сука, тут еще умудряется мысли читать. Повернувшись на источник голоса, я обнаружил темнокожего Гаррика. Того Гаррика, кто привел меня в мир подземного царства.

– Не буди девочку. Обними ее, потрогай за всякое якое, но не буди. Твой Божик принес тебе твоё. Твоё.

 Гаррик был бесподобен. Я верил в Бога, Гаррик верил в меня. А в Гаррика верила вся каналеза.

– Америка умрет, но не мы. Мы ее дети. Именно те дети, чьих она лишилась при захвате конкистадоров. Мы души исчезнувших Майцев. Обними девушку. Она знак свыше. Вы будете отцами новой нации. Новых американцев.

 Сука. Сильно сказанул. Гори Америка. Пережги ненужное.

 Свежесть. Я внесу в тебя свежесть. Такую же как унюхал проснувшись. Ландышевую. Мммммм.

Женька, мелкий парнишка, лет семнадцати – восемнадцати, носивший козлиную бородку, в которой от силы росло шесть – семь длиных и скудных волосков, сидел напротив меня и изрядно пытался умничать.

 Пользуясь тем, что я не мог больше разговаривать, а это происходило со мной после выпитого литра конины, или другого, что выше сорока градусов напитка, он тут же возглавил стол переговоров.

 Стол переговоров, это единственная мебель в моей квартире. И то, как бы не мебель, а бывшая стена между комнатой и кухней, которую опрокинуло, по случаю мастерства строителей. Стоявшие вокруг деревянные ящики сходили за стулья, а у меня же под жопой находился , сконструированный из ковров и матрасов трон. Больше в доме небыло ничего. Все растащили на сувениры. Тащили, причем, не от моего желания. Тащили в то время, пока я спал. Даже какая то скотина прихватила унитаз. Скрутили даже батареи. А на их место повесили записку, в которой оглашался факт того, что зачем они мне. Все равно до отопительного сезона мол не доживешь. Людьми я окружал себя, как вы успели заметить с добрым сердцем. С богатой фантазией и тонким умом.

 Женьку никогда никто не слушал. И он приходил ко мне. А поскольку я имел отклонение спать с открытыми глазами, он рассказывал мне в это время свои небывалые истории и разного рода байки. Жаль только я ни одной так и не слышал. Я его единственный слушатель и тот пока сплю.

 Отточив на мне, за несколько месяцев, навык рассказчика он вскоре исчез.

 Как оказалось поехал по стране с юмористической программой : " За столом у дяди Бори".

 Когда он вернулся, я лежал на своем столе окочуренный. Через разбитое окно пролетали снежинки и падая мне на лицо застилали все так же открытые глаза.

 Женька сел в мое кресло и непонимая произошедшего, или делая вид, что ничего не произошло – продолжил рассказ…

А у нас, дорогие телезрители, напоминаю, в гостях Анатолий Плевак. Человек опровергнувший религию и предоставивший нам абсолютно новый взгляд на существование всего во всем мире.

Анатолий, вы не боитесь…..

 Анатолий, кого показывали на экране, вырубил телевизор и погрузился в редактирование своей новой книги. Он не любил созерцать самого себя, не то что на экране, но и перед зеркалом тоже. Из за чего, частенько был небрит и нечёсан. За свои сорок с небольшим лет, он не был ниразу женат. Не имел детей. Небыло работы, дома, друзей. Небыло ничего, к чему стремится общество. Он не причислял себя к окружающему миру. Вся его жизнь это книги. Читать и писать. Писать и читать. Это была его единственная цель в жизни. Гонораров вполне хватало на пропитание и снятие комнаты, а остальное его не волновало. Разве что космос. Космос, который для себя он называл – матрицей внутреннего мира.