Читаем Императрица онлайн бесплатно

Бесчисленные луны, мир непроницаемой тьмы, рокот, кружение и встряски. И нечастые минуты покоя, когда, прижав лоб к коленям и обхватив голову руками, я думала, прислушивалась, уповала не жить. Но жизнь была тут, подобная прозрачной жемчужине или вращающейся вокруг собственной оси звезде. Я оставалась слепа — глаза мои были прикованы к иному миру, иному бытию, что с каждым днем таяли и ускользали. Краски их блекли, образы расплывались. Я могла лишь удивленно вскрикивать и тихо ронять слезы. Это бессилие памяти меня угнетало, и я сгорала от тоски. Кто я? — вопрошала я Смерть, сидевшую у моих ног. Но она лишь что-то невнятно ворчала, не давая ответа.

Где я? Мне слышались смех и голоса. «Это, несомненно, будет мальчик. Господин, — уверяли они. — Вон как вертится! Настоящий живчик».

Меня не волновало, кем я стану. Бесконечность утомила меня. Я устала надеяться, ждать, быть собой — центром мироздания.

А вот шум ветра успокаивал. И я слушала, как идет дождь. На моем небосклоне, где никогда не вставало солнце, разливалось нежное пение девочки. И этот мягкий, невинный голосок убаюкивал. Моя сестра… Я с болью предвидела, что ее ждут великие горести. Чья-то рука пыталась меня приласкать. Однако нас разделяла стена. Мать, тенью проступающая на краешке моего сознания, известно ли вам, что я — старец, обреченный на плен в вашей утробе?

В глубинах озера, среди вод цвета сепии я кружила, то поджимая, то распрямляя руки и ноги, отталкиваясь и паря. День ото дня тело мое увеличивалось и тяжелело, не давая свободно дышать. Я хотела быть острием иглы, песчинкой, солнечным бликом в капле воды, а превращалась о вульгарную плоть, гору складок и складочек, пропитанных кровью, в какое-то морское чудовище. Дыхание вод поднимало меня со дна и качало на волнах. Я была в гневе, негодуя на себя и на женщину, что держала меня в темнице, и на Смерть, свою единственную подругу.

Меня ждали. Я слышала, как кто-то говорил, что мальчика назовут Светом. Звуки их приготовлений мешали мне размышлять. Болтали об одежде, о родах, о празднествах, о крепких белокожих и толстых кормилицах. Кто-то запрещал произносить мое имя, боясь, как бы злые духи не овладели мной. Меня ждали, чтобы я продолжила путь с того места, где остановились их судьбы. Мне было жаль этих пылких, заботливых и алчных созданий. Они еще не ведали, что я разрушу их мир, дабы построить собственный. Не знали, что избавление я принесу, используя пламень и лед.

Как-то ночью я содрогнулась. Воды бурлили. Бешеные волны вздымались вокруг меня. Накрытая ими, я боролась со страхом, сосредоточивая разум на дыхании, на приступах боли. Приливная волна швырнула меня в узкий проток. Я скользила меж скал. Все тело обливалось кровью. Кожу обдирало, а голова сплющивалась. Я стискивала кулаки, чтобы не завопить.

Кто-то дернул меня за ноги и шлепнул по ягодицам. И я, вися вниз головой, дала волю слезам. Меня завернули в ткань, кусавшую истерзанную кожу. Но я услышала, как мужской голос с тревогой вопросил: «Мальчик или девочка?»

Никто не ответил. Мужчина схватил меня и попытался сорвать пелены. Его остановил горестный женский стон:

— У вас опять дочь, Господин.

— Ах! — воскликнул он и разрыдался.

За тем, как я расту, наблюдал десяток женщин. Три кормилицы, сменяя друг друга, утоляли мою жажду. Столь зверский аппетит всех пугал. Я уже могла смеяться. А мои глаза были подобны большим черным жемчужинам. Днем и ночью я разглядывала новый мир, не желая уснуть. Моя необычайная активность встревожила Мать, и она позвала монахов, искусных в изгнании всякой нечисти. Однако справиться с обитавшим во мне демоном не удалось никому.

В конце концов их опасения утомили меня. И, лежа под тончайшей сеткой от мошкары, я стала делать вид, что сплю, дабы меня оставили в покое, если кто-то из женщин пел, раскачивая мою колыбельку, а другая взмахивала веером, изгоняя редких летучих гадов, проникавших в этот мир благовоний. Смежив веки, я устремлялась мыслью за окно.

Царство, где безраздельно правил Отец, делилось на две части: Внешние покои были в полном распоряжении мужчин. Те, кто ведал продовольствием, секретари, счетоводы, повара, рассыльные, слуги, конюхи и стражники сновали там с самого рассвета. Чиновники и воины, получив распоряжения Господина, вскакивали на лошадей и отправлялись в путь. Отряды солдат целыми днями занимались воинским искусством в Боковом дворе. Этот сугубо мужской мир кончался у пурпурных ворот, ибо за ними была Женская половина. За высокой белоснежной стеной обитали сотни женщин: старых, молодых, девочек. Все они носили украшенные цветами высокие прически и нефритовые кольца на шелковых поясах. Шел восьмой год эры под девизом «Воинской Доблести», [1]мода предписывала выбирать нежные тона ранней весны, поэтому женщины носили платья цвета желтых крокусов, бледно-зеленых листьев нарцисса, нежно-розовых бутонов вишни, солнечного багрянца, отраженного в водах озера. Подметальщицы, служанки, швеи, вышивальщицы, носильщицы, няни, кухарки, воспитательницы, хозяйки работ, приближенные, ведающие одеванием, певицы, танцовщицы — все эти женщины двигались степенно и говорили приглушенными голосами. Вставали они на заре, а купались перед сном с наступлением сумерек. Эти цветы из сада моего Отца расцветали, радуя глаз, но тщетно пытались соперничать красотой с одной-единственной особой.

Мать одевалась очень строго. Легкого ее покашливания хватало, чтобы добиться повиновения, а единый взгляд означал приказ. Ей было от природы свойственно изящество. Мода проходила, как жизнь бабочки-однодневки, а Мать сохраняла вечную весну. Ее клан Янь из удела Хоньнянь принадлежал к числу тридцати благороднейших семейств Империи. Дочь, племянница и сестра Главных Советников, родственница государственных супруг, а также близкая родня самому Сыну Неба, Мать носила чувство собственного достоинства, как драгоценность, покров или ореол. Она щедро одаривала монастыри и распределяла пищу среди бедняков. Будучи страстно верующей буддисткой. Мать никогда не ела мясного и оставалась равнодушной к мирской суете. Переписывая сутры каллиграфическим почерком, она мечтала приобщиться к царству Наивысшего Блаженства Будды Амиды — Того, кто лучится неисчислимыми потоками света.

Мать была холодной, тактичной и спокойной. Ее отстраненная и непроницаемая безмятежность наводила меня на мысль о нефритовом диске, подвешенном над моей колыбелью. Я жаждала достучаться до Матери. Ожидание беспокоило меня и сердило. Время от времени она появлялась, но потом исчезала на несколько дней. Зато, когда Мать переступала порог, при виде длинного шелкового подола ее одеяний и бесчисленных муслиновых покрывал мне казалось, что даже занавеси в комнате трепещут. Пол под поцелуями ее туфелек мурлыкал от удовольствия. Однако прежде всего я улавливала ее аромат. Мать пахла солнцем, снегами, западным ветром и венчиками цветов, приносящих счастье.

Она никогда не брала меня на руки — лишь спокойно смотрела издали. Зато я пожирала ее глазами. Губы — два пурпурных лепестка. Гладкое, как поверхность зеркала, лицо (все волоски на коже старательно выщипывались). А в глазах под выбритыми и нарисованными в форме крылышек цикады бровями сквозило разочарование. Мать хотела бы родить мальчика.

Гранатовые деревья вспыхнули яркими цветами и наступило лето. Сто дней моего существования стали поводом для торжества. Мать велела открыть беседку посреди пруда и пригласила своих благородных подруг и родственниц на роскошный пир.

Там, в комнате, окруженной сверкающими водами, меня то и дело брали на руки, ласкали, говорили самые лестные слова. Служанки, поднимаясь по ступеням, раскладывали дары. Одна дама подарила мне два изумрудных браслета. Она не сомневаюсь, что в моих горящих черных глазах светится ум. Другая распорядилась принести девять золотых слитков на серебряном подносе, объявив, что мой широкий лоб сулит будущее под знаком счастливого замужества и богатства. Третья сочла нужным взвалить на меня девять рулонов парчи. По ее словам, мой прямой нос и полные щеки свидетельствуют об удивительной плодовитости и я произведу на свет множество мальчиков.

Мать была довольна. По ее чуть заметному знаку в середине комнаты расстелили шелковое покрывало и меня усадили на него, избавив от всех привычных пелен. Служанки разбросали вокруг десяток разных предметов. Я, мигом забыв о внушительном собрании бледнолицых и роскошно одетых женщин, схватила холодную гладкую игрушку и попыталась ее приподнять. Дамы тотчас возбужденно зашептались, и одна из них выразила общее мнение:

— Она не выбрала ни коробочку румян Красоты, ни яшму Благородства, ни флейту Музыки, ни книгу Мудрости, ни перо Поэзии, ни абаку Торговли, ни четки Мудрости. Вашу дочь, дорогая сестра, ждет весьма своеобразное будущее. Воистину жаль, что она не мальчик.

— Да, Высочайшая, очень жаль, — вздохнула другая.

— Ну что ж, не стоит об этом грустить, — сказал исполненный гордости глубокий звучный голос. — В наше время женщины способны совершить тысячу подвигов. Не так давно великая княгиня Солнце Пинь сражалась за дело своего отца, Великого Государя. На ее похоронах Император приказал дуть в боевые рожки и бить в барабаны — честь, коей удостаиваются только мужчины. У твоей дочери выпуклый лоб, чтобы легче улавливать дыхание Неба, огненные глаза, твердая линия подбородка, чувственный рот, и она взяла меч своего отца. Великолепно! Дорогая моя, отныне одевай дочь, как сына, и воспитывай так, чтобы она оказалась достойной своего предназначения. Дочь полководца любит командовать. И я могу предсказать, что она станет госпожой благородного дома воителей!

Вскоре я ощутила, что мне необходимо выйти навстречу миру, а не воспринимать его лишь из колыбели. Будучи не в силах удержаться на ногах, я стала ползать. Всего один шаг к неизвестному требовал слаженной работы всех мышц. Глаза устремлены на ту или иную вещь, уши настороже, рот приоткрыт, готовясь издать беззвучный рык. Я поднимала руку, потом ногу и рассекала пространство.

Надо мной склонялся бородатый мужчина. Закутанный в шелковый плащ с собольим подбоем, он, казалось, приехал издалека, и даже очень издалека. Глядя на этого человека, я слышала быстрый перестук лошадиных копыт, звон оружия, завывания ветра, безумные стоны доступных женщин. И я в возбуждении трепетала от сопровождавшего его запаха зверя, а быстрые и резкие поцелуи едва не сдирали мне кожу со щеки.

За мной внимательно наблюдала маленькая девочка. Меня зачаровывали нежно-розовый цвет и тонкие, деликатные черты ее лица, крепкие ноги, темные глаза и деревянная утка, влекомая на веревке. Вдоволь на меня наглядевшись, девочка протягивала палец и я сжимала его до тех пор, пока она не раскраснеется и не заплачет. «Не делайте больно своей сестре», — увещевала меня кормилица. Откуда ей было знать, что и через много лет, как в эти дни детской невинности, Старшая Сестра будет умолять, чтобы я стала ее палачом.

На девятый год эры под девизом «Воинской Доблести» Император отрекся от престола в пользу сына. А двенадцать лун спустя новый владыка отозвал моего Отца из благородной провинции Янь, куда он был отправлен по делам государственной важности, где только что подавили восстание Ли Цзяо Чаня.

Мне было два года. Я бродила, спотыкаясь о деревянные лари, крытые промасленной тканью повозки и ничуть не подозревая, какую боль испытывает удаленный от Императорского двора Отец. Лошади и волы брели по бесконечной, уходящей за горизонт дороге. Я выглядывала в щелочку и впитывала в себя этот новый мир. Краски его подрагивали, смазывались, исчезали. Ну и пусть, мы еще увидимся, Чаньань, мой родной город!

Дорога была настолько ухабистой, что я не могла заснуть. Мы ехали по огромной долине, где потрескавшаяся от солнца земля выглядела совершенно бесплодной. Стайки одетых в лохмотья детей падали ниц на обочинах дороги. Меня удивило, что на свете есть настолько грязные и тощие создания. Мать приказала оделять их лепешками, хлебом и рисовой кашей, которую эти несчастные глотали еще раскаленной.

Меня мучило множество вопросов, и я весь день приставала с ними ко взрослым:

— Что такое голод? Зачем надо обрабатывать поля? Как выглядит зерно? Как получают хлеб?..

Пропутешествовав месяц, наши повозки оказались среди окутанных туманом гор. Дорога была высечена среди скал, а внизу грохотала, разбиваясь о камни, река Чжалинь. На вершинах гор то и дело возникали крепости, и военные посты спешили распахнуть перед нами ворота. Воины Империи, люди простые и грубые, пили из надбитых чашек, ели мясо руками, а по вечерам пели и били в барабаны у наших костров. Да еще, по пояс голые, плясали и сражались на деревянных мечах. Всходила луна. И я засыпала, слушая рычание тигров. Потом брезжил рассвет. И птицы бросались встречать солнце. Обезьянки, прыгая с лианы на лиану, с пронзительными воплями спешили укрыться от света. Почему небо краснеет? Почему деревья так неподвижны? Почему перевозчики кинжалами полосуют себе лица, а потом, окровавленные, поднимают якорь и бросаются в поток?

Я привязывала клетки с птицами под навесом. Малиновки, иволги, канарейки начинали гомонить. Уток я выпустила в пруд, серебристых журавлей — на луг, павлинов — среди кустиков камелии. В нашем новом доме привычные вещи уже заняли должное место, повсюду, как по волшебству, появились занавески, а кошки и собаки начали выяснять, кто и где хозяин.

Кормилица одевала меня татарчонком. В синем тюрбане, кожаных сапожках, изумрудно-зеленой рубахе с узкими, вышитыми на манжетах золотой нитью рукавами, я шаталась, как пьяная, и орала солдатские песни.