Читаем Имя моё - любовь онлайн бесплатно

Имя мое — щемящая в сердце боль,

Коли лечить, то буду уже не я.

Ветром лихим заброшенная в юдоль,

Где уже больше нечего потерять.

Имя мое — тонкой надежды свет,

Ласковый, теплый, словно в реке вода.

Дам себе в жизни только один обет:

Все, что нашла, больше я не отдам.

Имя мое — тернии и пески,

Имя мое — и молоко и кровь.

Имя мое, больше не знать тоски.

Имя мое?

Имя мое: любовь.

Марьяна Брай

Ощущение холода на лице было не терпимым даже, а приятным. Так прихватывает щеки, когда выйдешь в солнечный морозный день. Мороз имеет запах, и я помню его с самого детства. Смешанный с дымом от березовых дров, который канатом тянется от каждого дома в небо. Это один из любимых запахов.

То ли сон слишком уж объемен и реален, то ли я запуталась в этом сне, и сейчас не весна, а самая настоящая зима. Потому что лютый холод уже пробрался под одежду.

Я открыла глаза и ошалела: темное холодное небо, усыпанное звездами, то и дело перекрывала дымка. И когда я поняла, что это пар от моего дыхания, стало страшновато.

Если я вижу небо до окоёма, значит… я лежу на земле? Повернула голову в одну сторону, потом в другую. Сугробы, темнота, лай собак и запах дыма. Но не того, привычного и родного из детства, а смешанного с запахом готовящейся пищи. И это не пироги. Больше похоже на копченое пригоревшее мясо.

Перевернувшись на бок, поняла, что сильно замерзли ноги. Мороз щиплет голени и колени, пробирается к бедрам. Во рту привкус крови. Я встала на колени и чуть не запуталась в подоле. Ощупала себя и обнаружила, что под юбкой нет ни колготок, ни вообще каких-либо штанов.

— Что за чертовщина? — только и смогла выговорить я, но, услышав свой голос, замерла. Он был тоненький, слабый, словно девчоночий. — Кхе- кхе, — прокашлялась я, но в горле ничего не мешало. Мой голос изменился до неузнаваемости.

Осмотревшись и привыкнув к темноте, увидела глубокую тропку в снегу, возле которой я и лежала. Вдали несколько темных домов. Света не было ни на улице, ни в окнах. Дома больше походили на странные кособокие развалюхи. Присмотревшись, разглядела подобие трепещущего огонька. Свеча? Может, электричество отключили?

Я встала и на замерзших ногах побрела по тропке. Когда чуть отвлеклась от ледяных ног, поняла, что болит грудь: дышать так тяжело, словно грудь закована в латы. Провела ладонью по груди, обнаружила, что на мне одежда, похожая на зипун. Я никогда не видела зипуна, но сейчас была твердо уверена, что это именно он: стеганая, как фуфайка, куртка, завязанная на три пары веревочек. Под ней я то ли туго обмотана шарфом, то ли еще чем-то. Видимо, для тепла.

В голове было ясно, но я напрочь не понимала, где я и что случилось. И не могла вспомнить, что было до этого.

Куцая собачонка выбежала навстречу и виляла не только хвостом, но и своим тощим задом, прыгая на меня, пытаясь лизнуть в лицо. Я поняла, что кусать она меня явно не собирается, но все же убавила шаг. Ведь это на улице они такие ласковые, а зайдешь на территорию дома и все: добрая животинка становится яростным алабаем.

Но собака не собиралась менять своего ко мне отношения и даже отстала, когда я по тропке пришла прямо к двери. Пахнуло сытной горячей едой. Желудок сжался так, что казалось, не ела пару недель.

Осмотрелась еще раз и, решившись, забарабанила по двери. Внутри грохнулось что-то, будто человек запнулся о железную бадью. Потом раздались недовольные голоса. Дверь распахнулась с такой силой, что будь я на пару сантиметров ближе, мне снесло бы половину лица тяжелой железной щеколдой.

— Я уж понадеялась, что ты подохла в лесу, — голос женщины был горловым, злым и еще… ненавидящим.

— Я? — только и смогла спросить, пытаясь рассмотреть ее лицо. Она была крупной, с огромной грудью, какие любил изображать Кустодиев. Платок или тонкое одеяло, накинутое на голову, закрывало лишь плечи. Грудь, того и гляди должна была выпасть из щедрого выреза на платье или кофте, я не разобрала в темноте.

— Либи явилась. Только без дров! — крикнула женщина куда-то внутрь дома, и за ее спиной возникло мужское лицо, а потом и вся его тушка. Он был тощий, высокий, с нечесаной бородой и такой же шевелюрой. Серая рубаха висела почти до колен, а вот широкие штаны были ему явно коротковаты. Выглядел он как деревенский сумасшедший из какого-то фильма.

— Я замерзаю. Впустите меня, — прошептала я. — Дайте остаться до светла. Утром я уйду, — продолжала я, борясь со страхом. Бояться было чего! Эти двое, словно персонажи какого-то странного фильма, называли меня еще более странным именем и выглядели как черт пойми кто.

— Иди, — мужчина отстранил женщину, чтобы я могла войти. — Сам схожу. Там убрать надо, — он махнул куда-то вглубь темного жерла дома, и я сделала шаг, потом второй. Запах пота от них был просто сумасшедший. Несмотря на то, что я вошла во все еще холодное помещение, этот мерзостный «аромат» заполнил мои ноздри. За открывшейся второй дверью был свет. Именно его я видела, лежа в сугробе. Две свечи в разных сторонах вонючего помещения освещали его быт. Вернее отсутствие оного.

— Я уж думала, мы повольготней спать будем, — новый голос раздался справа из-за занавески, и после оттуда вышла женщина. Лицо в жирных прыщах, потрескавшиеся губы, спутанные волосы цвета соломы. На груди у нее висел голый годовалый карапуз. Когда я опустила глаза, увидела еще двоих, лет трех от силы. Рубашки не скрывали их пола, и я поняла, что все трое мальчики.

— Простите. Я только на ночь. Утром уйду. Мне надо найти телефон, чтобы позвонить. Я не помешаю вам, — очень тихо сказала я своим невыносимо тонким голосом.

— Уйдешь? — из-за той же занавески вывалила еще одна персона. Эта была такой же огромной, как баба, встретившая меня у двери.

— Уйду, — подтвердила я. — Можно от вас позвонить?

— Чего? — прыщавая, ростом пониже, но с такой же мощной грудью, что и две других, уставилась на меня так, словно я заговорила на японском. — Совсем выжила из ума? Раздевайся и корми его, — не дав мне раздеться, перевалила малыша мне, и он заорал.

— Что? Вы куда? — я стояла в полном непонимании.

Теперь уже я боялась не замерзнуть на морозе, а пострадать от этих странных людей, которых людьми можно было назвать только потому, что они имели две руки, две ноги и были прямоходящими.

— Корми, я сказала. Тебя оставили только за этим. У меня молоко вышло все. Он с голоду умрет так! — заорала на меня светловолосая. Вторая, здоровая, как печь, захохотала. На все это представление из-за второй шторины вышли еще трое детей. Эти были постарше. Девочка лет десяти, похожая на свою огромную мать и ту бабу, которая так и не вошла следом за мной. И два мальчика лет пяти.

Я осмотрелась. Две длинные лавки с двух сторон огромного стола в центре, на котором и стояла одна толстая, как батон докторской колбасы, свеча, у стены — печь. Скорее печь и была частью стены. Рядом с печью еще одна занавеска, из-за которой на меня смотрел мужчина постарше того, первого у входа. Этот был не такой чахлый, да и лет ему было побольше. Сильно побольше.

— Раздевайся, убогая, — так и не убрав свою огромную грудь в разрез странного платья, баба выхватила у меня орущего ребенка и потянула за ворот. Потом, переместив младенца под мышку, дернула полы моего зипуна и стащила его. Бросила одёжку на пол и, посмотрев на меня, замерла.

— Это она назло тебе, Марика, — спокойно, с какой-то зверской ухмылкой сказала огромная баба.

— Что назло? Вы что делаете? — попыталась закричать я. Но та, которую назвали Марикой, передала визжащего карапуза своей товарке и налетела на меня, как ястреб. Я думала, она вцепится мне в лицо и опешила. Но тётка принялась развязывать тряпку на моей груди. И я поняла, отчего мне так сжало грудь. Как только она распутала перевязь, крутя меня, как веретено, дышать стало легче.

Толкнула меня на лавку, двумя руками разорвала на груди платье и, выхватив ребенка у своей помощницы, почти бросила его мне на колени.

Одной рукой я придерживала его, второй собирала на голой груди обрывки платья.

— Вы что творите? — я не могла кричать просто от страха. Да и этот чертов тихий голосок даже я слышала едва-едва, не то, что эти…

— Корми, сказала, — Марика была уже пунцовой, как и орущий мальчик на моих руках. Он дрожал от крика, заливался что было сил.

Я подняла на нее глаза, и сердце ушло в пятки. Она стояла надо мной с огромным тесаком. Самодельный нож был черным, с прилипшими к острию остатками какой-то еды.

— Дай ему грудь, не спорь с ней, иначе и правда зарежет. А Фаба тебя свиньям скормит, — спокойно сказал мужик, все еще наблюдающий за происходящим с неизменным пресным рылом.

— Откуда у меня молоко? — попыталась я закричать, но бешеная баба с ножом подскочила, больно толкнула и снова дернула за края оборванного лифа. Грубо взяла голову ребенка и толкнула в мою грудь. Он вцепился в меня так, словно это было единственной возможностью выжить, будто он висел над пропастью, вцепившись в меня.

Мне стало дурно от всего происходящего, но жить хотелось больше, чем спорить с этими животными. Дети играли на полу, словно ничего и не произошло.

В груди что-то тянуло с такой силой, будто ее разрывает.

«Когда закончится этот ужасный сон?», — только и думала я. Но все было столь реально и последовательно, сколь и невообразимо страшно. Здесь присутствовала хоть и жестокая, но логика, которой нет во сне.

Я смотрела на все еще дрожащего от слез ребенка, на свою большую налитую грудь и чувствовала, как начинает ныть вторая. Двое близнецов, заметив, наконец, что маленький замолчал, облизываясь, потянулись ко мне. Один залез на колено и по-хозяйски принялся высвобождать вторую грудь, а второй пытался его откинуть и занять более удачную позицию.

— Эй, вы куда? — как можно добрее постаралась я отбиться от малышни. Но Марика с ножом дала понять, что кормить мне придется всех.

С трудом терпя укусы старших, я старалась рассмотреть все вокруг, но глазу негде было отдохнуть в этом страшном месте.

Вернулась та, которую мужик назвал Фабой. Она несла огромную бадью со снегом в одной руке и пару поленьев под мышкой второй. Бросила все у печи, скинула толстое, больше похожее на банный халат, пальто и села на лавку напротив.

Следом за ней вернулся тот, щуплый, с огромной охапкой дров. Дети, поняв, что хозяйка дома, попрятались за занавеской. Я опустила глаза и, наконец, кроме своей неузнаваемой груди, увидела свои руки. Белые, как молоко, тонкие и хрупкие, но в то же время натруженные. Я видела каждую косточку на своих пальцах и недоумевала, потому что за последние несколько месяцев сильно… можно сказать поправилась, да так, что пришлось снять кольца. Крепко сжав ладонь в кулак, уверилась, что рука моя.

— Забери их! — скомандовала Фаба, все так же глядя на меня. Марита послушно подошла и буквально оторвала от меня двоих своих отпрысков.

У меня кружилась голова от всего этого кошмара. Мысль теперь была только одна: уйти отсюда.

Страхов в моей жизни было не много. Но те, которые мне удалось испытать, не закалили меня. Продолжая верить людям, продолжая надеяться, что жизнь повернется ко мне лицом, я снова и снова наступала на грабли. Выросшая в детском доме и хорошо знающая, что правда не всегда полезна, я научилась притворяться. Мастерски, буквально вживаясь в то состояние, которое и требовалось изобразить. По мне плакал и «Оскар» и все подобные премии. Но не плакала я. Никогда. Потому что «ревунов» бьют, травят и причисляют к стукачам.

Не плакала я: когда меня обманул любимый, оставив «на полянке». Не плакала, когда под нажимом тетушки сделала аборт. Не плакала, когда оказалось, что детей иметь не смогу. Да, сердце разрывалось на тысячу осколков, ранящих каждый уголок души. Да, казалось, хуже уже не будет, но становилось. И я снова не плакала.

Плакали только мои денежки, мое здоровье и моя вера в людей. К сорока годам у меня не осталось ничего из этого списка. Родная тетка, которая «не имела возможности забрать к себе по причине плохого здоровья» после смерти родителей навестила меня в детском доме пару раз: когда нужно было сделать фото со мной для умирающей в далеком Хабаровске бабушки. И в день, когда я получала комнату в убогом общежитии.

Потом она ворвалась в мою жизнь, как ураган, потому что лишние руки в саду пригодятся. Я отшила ее через пару недель, когда она принялась приговаривать меня к церкви. Сначала я соглашалась и даже находила успокоение в этом. Но когда она начала агитировать за передачу комнаты этому приходу, хозяином которого был толстогубый, рыхлый, хоть и молодой еще поп.

— Поживешь и у меня. Квартира тебе отойдет, а вместе повеселее. Так и эдак, как ни крути, Анюта.

— Я не Анюта, тёть Надь. Я Аня, — недовольно бурчала я и получала от нее недобрый взгляд и очередное: «Бог дает смиренным.».

Потом появился Киря. Он тоже был детдомовский. Появился он не потому, что я раньше его не знала, а потому, что старше был года на три. Его знал весь наш лихой коллектив этого страшного места, где дети должны вырасти, получить минимальные знания о жизни и выйти в мир если и не полноценными, но все же членами общества.

Он вышел, но членом не стал: сразу попал на несколько годков в другое общественное место специального воспитательного характера. Только я об этом не знала.

Киря был красавчиком, балагуром и душой любой компании. Он даже мог не материться, если судьба закидывала его в приличное общество. В него влюблялись девочки из хороших семей, но он, еще не умея тогда отсеивать послушных, нарывался на их отцов и терял то зуб, то палец, то пару лет жизни.

Ко мне он заявился с цветами. Рассказал, что сдает свою комнату, а сам хочет переехать в Англию. К слову, одет он был как приличный тип из сериала, который ходит на работу, исправно платит налоги и играет по вечерам с парой карапузов.

Недолго я выбирала между ним и тетей Надей с ее смирениями. Продали мою комнату, переехали к его знакомому на пару дней, пока продастся его угол. И все. Больше я его не видела.

Зато увидела, как выглядят тесты на беременность, купленные на последние деньги. Два. Разных, как научила аптекарша. И, посетив туалет на вокзале, уселась на лавочку у церкви, чтобы принять Бога в сердце, а также надежду на эту самую Надежду.