Читаем Икона Христа онлайн бесплатно

Что, еще одна книга об иконах? И да, и нет! Эта книга, действительно, от начала до конца посвящена иконам, и тем не менее прямо о них говорится сравнительно мало. Темой книги являются те принципиальные основания, без которых вообще не было бы икон, без которых было бы невозможно правильно улавливать их смысл, а именно: богословские, точнее сказать, христологические основания иконописи.

Имеется множество исследований, относящихся к историко-искусствоведческим аспектам иконописи. В противоположность этому сравнительно редко исследуется то, на котором преимущественно покоится иконописание, а именно: христианское учение о вочеловечении{1} Божием. Бог принял человеческий Лик, а Лик сей и есть предпочтительное место Его откровения.

Именно на подобном убеждении покоится искусство иконописи, причем не только в его тематике, но также и в технике, которую не спутаешь ни с какой другой. Вот иконопись и стремится выразить эту тайну, с которой, скорее всего, сопряжено очарование, и поныне исходящее от искусства иконописи.

Наша книга и сама родилась вследствие подобного очарования. А очарованность автора началась с иконы Христа, случайно полученной им в подарок. Она сильно пострадала от <...> была изъедена червями. Может быть, как раз плачевное состояние иконы способствовало тому, что от нее исходила особая таинственность. Но в первую очередь впечатлял Лик: строгий и мягкий, почти печальный, неприступный и всё же такой родной. Вновь и вновь — Лик, во множестве вариантов, в верных многочисленных списках древних икон, многообразный, разнообразный — и всегда тот же самый Лик.

История искусства иконописи поначалу — это всегда новая история встречи с Ликом. Его без устали повторяют, но он не устаревает. Часто говорят, что иконопись стала косной и бесплодной, поскольку в ней всё время воспроизводятся старые образцы. В этом упреке кроется непонимание сути иконы. Икона никогда не бывает только механическим повторением образца, она представляет собой всякий раз новую встречу с неисчерпаемой тайной Лика.

Человеческий Лик Божий — такова тема данной книги, так что, следовательно, это книга об иконах. Художники и богословы размышляли о тайне Лика, пытались ее выразить в словах. Назначение нашей книги состоит в том, чтобы хоть в малой мере приникнуть к великим истокам этих размышлений, ибо их затянуло песком времени, и ныне они почти неизвестны и чужды. Истоки — это в первую очередь писания свв. Отцов Церкви, великих наставников раннего периода христианства. В их размышлениях о Христе мы ищем истоки искусства иконописи. Читатель при этом, вероятно, будет ощущать как препятствие, — такое было и с автором, — определенную чуждость языка, понятий, всего мира представлений. Но чем глубже в него станет погружаться читатель, тем больше он будет очарован глубиной и жизненностью богословствования свв. отцов, тем яснее поймет, насколько слова отцов Церкви родственны образам иконописцев. Размышления свв. отцов о Христе приведут к более глубокому пониманию икон и ко встрече с Тем, от Кого восприняли вдохновение корифеи богословия и святых изображений.

Наше главное намерение состояло в том, чтобы книга получилась, насколько необходимо, научной и, насколько возможно, легко читаемой. При этом мы придерживались принципа, предложенного Дж. Г. Ньюменом для переводов древних текстов, а именно: «При переводе мысли оригинала должны передаваться насколько возможно точно. Но там, где необходимо выбирать между точностью и понятностью, понятность заслуживает предпочтения. Ибо в книгах, адресованных широкому кругу читателей, понимание неспециалистов имеет больше цены, чем похвала специалистов»{2}.

Из большого числа лиц, которым автор обязан благодарностью, двоих следует упомянуть по именам: Жана Мозера, руководителя издательства «Новалис», который выступил с инициативой выпустить немецкую версию книги и своим терпением и пониманием содействовал делу, и Изо Баумера, который оказал дружескую помощь при чтении корректур. Друзьям из городка Ретц, в живом и радостном общении с которыми была написана значительная часть этой книги, я ее и посвящаю.

Ретц в земле Нижняя Австрия, память св. Максима Исповедника (13 августа 1983 г.)

BKVBibliothek der Kirchenvater, Kempten — Monaco, 1913 и сл.

GCS Griechische Christliche Schriftsteller der ersten drei Jahrhunderte, Leipzig-Berlin, 1897 и сл.

JTS Journal of Theological Studies, new series, 1949 и сл.

Mansi J.D. Mansi,Sanctorum Conciliorum nova et amplissima collectio,Florenz, 1759 и сл.

PG J.P. Migne (изд.), Patrologiae cursus, Series graeca, Paris, 1857 и сл.

PL J.P. Migne (изд.), Patrologiae cursus, Series latina, Paris, 1844 и сл.

SCSources Chritiennes,Paris 1941 и сл.

TRETheologische Realenzyklopadie, Berlin — New York, 1977 и сл.

Ап. Павел сказал об Иисусе Христе: «Он есть образ Бога невидимого» (Кол 1,15). Сам Христос говорил Филиппу: «Видевший Меня видел Отца» (Ин 14,9). В Боге-Сыне нам становится виден Бог-Отец, ибо «Бога не видел никто никогда; Единородный Сын, сущий в недре Отчем, Он явил» (Ин 1,18).

Сын, следовательно, есть образ Отца. Но как соотнести это суждение Нового Завета с образом Христа, с иконой Христа? На первый взгляд речь как будто идет о двух совершенно разных вещах. Но в действительности они тесно связаны друг с другом; во всяком случае, так были убеждены люди времени, интересующего нас, — как сторонники, так и противники иконопочитания. Вот какие доводы приводили, например, его противники: невозможно нарисовать образ Христа, поскольку это означало бы, что мы покушаемся описать и понять Божественность Христа. Доводы сторонников иконопочитания: если Слово действительно стало плотию и обитало с нами (Ин 1,18), то это означает, что Бог-Слово стал доступен «описанию» и осязаем, так что Предвечное Слово может быть представлено в изображении.

Эта драматическая проблема рассматривалась в период иконоборческих споров VIII-IX вв. (726-843 гг.), причем спорили о смысле и возможности передачи, представления Божественного естества средствами человеческого искусства. Но прежде чем нам во второй части своей книги обратиться к подробностям этого спора, рассмотрим сначала богословские основания проблемы.

Глубочайшее и конечное основание любой изобразительной репрезентации христианское богословие находит в Пресвятой Троице: Бог, первоисточник и первопричина всего, имеет во всем совершенный образ Самого Себя, а именно: в Сыне, в Предвечном Слове. Наши начальные шаги поэтому послужат освещению этого внутрибожественного образа как первообраза{3} любой образности. Пусть нам при этом путь укажут отцы Церкви IV в., непревзойденные знатоки тринитарного богословия. Ко второму этапу приступим, когда станем размышлять и рассматривать вочеловечение Предвечного Слова, ибо Бог-Сын, и по воплощении, представляет собойсовершенный образ Бога-Отца, насколько человеческий лик может быть совершенным образом Божиим. И лишь когда мы хотя бы в приближении познакомимся с указанными характеристиками образности, во всей полноте встанет вопрос о «святых изображениях», о художественном постижении непостижимой тайны.

Начнем рассмотрение тринитарных оснований богословия иконы со времени первого (если отвлечься от гностицизма) великого испытания для вселенской веры, со времени арианского кризиса. Как слова Св. Писания, процитированные нами выше, были истолкованы Арием (ск. в 336 г.), пресвитером из Александрии? Основой и средоточием его теории стало речение Св. Писания: «Слушай, Израиль: Господь, Бог наш, Господь един есть»[5]. В своем изложении веры Арий исповедует «единого Бога, единственного несотворенного, единственного предвечного, единственного беспричинного, единственного истинного, единственного бессмертного»[6]. Поскольку Бог — Един, то, по его мнению, должно быть устранено все, угрожающее Его единственности. Бог Ария — это один, одинокий Бог, «единственный Мудрый, единственный Благой, единственный Всемогущий»[7]. Никто и ничто не может иметь с Ним сходства: «Он единственный не имеет никого похожего{8} на Себя, никого, кто был бы Ему подобен или равен по чести»[9]. Нет никого рядом с богом Ария, в том числе нет рядом и Того, Кого мы, христиане, почитаем как Сына Божия! Важнейшая забота арианской веры состоит в том, чтобы навсегда сохранить абсолютное Божие одиночество: «Поскольку Бог является монадой и первопричиной всего, постольку Он и предшествует всему; посему Он предшествует даже Сыну»[10].

Все прочие суждения проистекают из данного основного принципа. В таком случае, какое значение может иметь для Ария высказывание ап. Павла о том, что Христос — это «образ Бога невидимого»? Поскольку Бог — абсолютно единствен и один, нет никого сходного с Ним. Сын мог бы быть Его образом только при условии превосхождения этого радикального несходства. Между Богом и всем, что не есть Бог, сохраняется непроходимая пропасть — абсолютное различие между нетварным и тварным. В нетварном мире пребывает одно лишь предвечное Божие одиночество. Поэтому для Ария Пресв. Троица, исповедуемая христианской верой, — это Триада, члены которой «не имеют одинаковой чести, поскольку их субстанции-«ипостаси» (ύπόστασις) не сливаются между собой. Одна из них (т. е. Ипостась Отца) имеет, по Арию, бесконечно большую честь, чем другая (т. е. Ипостась Сына)»[11].

Арий упоминает о трех «ипостасях», но, несомненно, понимает термин в классическом смысле, т. е. для него ипостасьэто субстанция. Так, о Сыне у него говорится, что Он не имеет «ничего в своей собственной субстанции (ύπόστασις), что было бы свойственно Богу, поскольку Он с Ним не схож и не равен Ему по сущности {12}»[13]. Бог не может породить равно-предвечного, равноестественного Сына, иначе пришлось бы признавать присутствие в Боге двух равно-предвечных принципов и этим раздробить Божественную «монаду» (как и поступил Савеллий[14]). Арий не может помыслить себе рождение предвечного Сына в виде чисто духовно-имманентное истечения: «Прежде чем Он (Сын) был создан или сотворен (...), Его не существовало, поскольку Он не нетварен»[15]. Бог лишь тогда стал Отцом, когда породил Сына[16]. Имя «Отец» по этой причине не может означать единосущного и вечного своеобразия Божия, равно как и имя «Сын» не содержит откровения о предвечном отношении[17], но означает всего лишь свойство тварного создания, усыновленного Богом[18]. В контексте указанного радикального противопоставления Бога-Отца и Бога-Слова составлен также единственный известный текст Ария, в котором упоминается об образе:

Знай, что Монада (всегда) существовала, а Диада (двуединство) не существовала, пока не начала быть. Пока еще нет Сына, и Бог не есть Отец. Прежде не было Сына (ибо Он получил бытие благодаря воле Отца); Он есть единственный возникший Бог, и каждый из обоих чужд другому... Поэтому Он распознается благодаря бесчисленным именованиям — таким как дух, всемогущество, премудрость, сияние Божие, истина, образ, Логос[19].

Арий понимает наименование «образ Божий» как один из даров, воспринятых Сыном от Отца, когда Тот Его сотворил, «извлек из ничего»[20]. Сын может быть образом Божиим лишь в ограниченной мере своей собственной тварности: «Очевидно, что Тот, кто имеет начало и причину своего бытия, не имеет способности постигнуть Беспричинного, каков Он по естеству»[21]. Поскольку Сын не в состоянии «познать Отца, каков Он в себе самом (ибо Сыну неизвестна даже собственная сущность)»[22] .Он уж тем более не может сделать видимым Отца, быть его совершенным образом. Поэтому же не бывает и совершенного богооткровения Сына. Он не может открыть больше, чем Он сам, а именно: что Он — сотворен. Бог Ария заперт в непроницаемом одиночестве, и Отец неспособен полно сообщить о своем естестве даже своему Сыну. Заботясь, как бы не погрешить против трансцендентности{23} Божией, Арий сотворил из Единого и Всевышнего Бога пленника Своего собственного величия.

Во имя радикально чистой трансцендентности Арий полностью оторвал Бога от мира. Такой Бог не может быть Троицей, потому что Арий рассматривает Его исключительно в категориях человеческих проекций о властвовании и подчинении и полагает, что слава Божия — это владычество[24], а не дарение Себя и не приобщение к Своей жизни. Подобные воззрения в принципе разрушают истинную трансцендентность «Бога и Отца нашего Господа Иисуса Христа», трансцендентность, которая как раз проявляется в том, что является суверенной свободой полностью даровать себя Сыну и Св. Духу (собственной суверенности при этом ничуть не повреждая). В этом, как нам кажется, собственно, и состоит суть ереси Ария — в слишком мелочном представлении о Боге. Бог у него ревностно следит за своим Божественным бытием, испытывая страх, как бы кто не похитил Его достояния[25].

Как все сказанное соотносится с проблемой христианского изобразительного искусства? Совершенно непосредственно! Ибо арианство разрушает не только христианское видение Бога, но также и достоинство творения. Последнее является для Ария не прямым делом Божиим, а продуктом тварной «промежуточной инстанции» — Сына[26]. Действительно, разве при таком понимании творение способно дать весть о Творце? Это тем более невозможно, поскольку Бог творит мир при посредстве Слова, не подобного Богу по естеству.

Мы еще зададимся вопросом, нет ли связи между иконоборчеством и арианством. Но уже сейчас можно сказать: если творение не имеет транспаренции (открытости) по отношению к БогуТворцу, то и искусство не в состоянии представлять Нетварно-Божественное в сфере тварного; а если Сын не может быть совершенным образом, полнейшим откровением Отца, то под корень подсекается возможность христианского изобразительного искусства. Ибо христианское искусство, с точки зрения иконопочитателей, покоится на принципе, что Христос есть «образ Бога невидимого».