Читаем Их сокровенная тайна (СИ) онлайн бесплатно

Восемьсот девять дней. Именно столько я нахожусь в чужом городе, пытаясь восстановить свою жизнь по крупицам, которые от неё остались.

Я закрыла маленький блокнот, в котором хранила календарики с зарисованными синими чернилами числами, и, отложив ручку, невесело усмехнулась — моё существование настолько жалкое, что я считаю дни с самого момента отъезда. Маме и брату вру, что меня всё устраивает, но кто бы знал, что творится в моей душе… Там дыра. Словно насквозь пролетела пуля и не оставила внутри ничего живого.

На мягкой обложке виднеются расплывчатые следы высохших слёз, и я прохожусь по ним пальцами в немом молчании. Первый год я плакала каждый день, зачёркивая даты, и воскрешая в памяти всё то хорошее, что когда-либо у меня было: семья, друзья, любимый человек. Это всё у меня отобрали в один миг, и я осталась один на один со своей болью.

Когда-то я была совершенно другой. Я любила жизнь.

Но теперь в моём сердце зияла глубокая рана. Она болела даже сейчас, спустя два с половиной года, хотя выносить эту тяжесть стало намного легче. Больше я не плачу изо дня в день, сожалея о том, что у меня могло бы быть, — с улыбкой на лице вспоминаю то, что было. Больше я не шарахаюсь от людей, — просто не обращаю ни на кого особого внимания. В принципе, за последний год-полтора моя жизнь стала вполне сносной, и я постепенно привыкала к тому, что такой она будет всегда — тихой, спокойной и ничем не примечательной.

Хоть и считалась я в университете отшельником, и друзей не нажила, в учёбе шла не хуже других. Всегда закрывала экзамены в срок, зачёты сдавала на отлично. Преподаватели ко мне относились с уважением, и в этом я находила огромные плюсы.

Думала: вот, через два года получу диплом и пойду работать в школу, возможно даже в интернат. Всю жизнь буду посвящать творчеству и детям.

Детей я любила, и с горечью в сердце часто думала о том, что своих никогда не рожу. Эту привилегию у меня отняли… Что ж, зато буду делиться теплом с теми, кто в этом нуждается.

Дверь в мою комнату тихо приоткрылась, и на пороге появилась хозяйка квартиры. Она была хорошим человеком, и никогда не навязывала своё присутствие. Но и меня из виду не выпускала после одного случая, за который мне, честно признаться, до сих пор стыдно перед мамой и Пашей. Да и перед самой Валентиной Алексеевной, конечно. Но сейчас не об этом. Потоптавшись на пороге, Валентина Алексеевна позвала меня к столу. На дворе уже был поздний вечер, но за весь день у меня во рту почти не было ни крошки, кроме лёгкого овощного супа в университетской столовой. Зная мой аппетит, а точнее почти полное его отсутствие, женщина всячески пыталась меня чем-то подкормить. То пирожки испечёт, то фирменный медовик, то булочки с сахаром, и всем меня угощает. А я из вежливости съем один кусочек и ухожу в свою комнату. Уверенна, готовит она хорошо, но мне настолько всё было безразлично в моём нынешнем окружении, что я не ощущала ни вкуса, ни запаха. И этот раз не отличался от предыдущих. Попробовав фирменное печенье и сделав пару глотков сладкого чаю, я поблагодарила Валентину Алексеевну за заботу и встала из-за стола. За стенкой послышался звук телефонного звонка, и я без промедления ушла обратно.

Закрыв за собой деревянную дверь, я подняла смартфон с застеленной бежевым покрывалом кровати, и нажала на зелёную кнопку.

Мы с Пашей каждый вечер созванивались примерно в это же время, но сейчас почему-то, после его «Алло» по позвонку прошёлся неприятный холодок. Я насторожилась.

— Паш, всё нормально? — спросила я, надеясь на то, что шестое чувство меня подводит.

— Мама в больнице, — ответил брат, и я медленно осела на пол. Я так надеялась, что до этого не дойдёт!

Уведомив меня о текущем состоянии здоровья родительницы, Паша меня почти успокоил — ей проведут операцию, и её жизни ничего не будет угрожать. Но просто ждать окончательного вердикта, будучи за тридевять земель, я не могла. В тот же вечер сложила вещи в чемодан, а с утра отправилась на автовокзал.

Так, на восемьсот десятый день, я оказалась в городе, из которого когда-то сбежала.

Кристина

Стремительным шагом войдя в шестиэтажное здание больницы вслед за братом, я места не находила от волнения. Оно разливалось по всему телу, и я то и дело срывалась на бег. Паша взял меня под локоть и дальше вёл меня медленнее.

— Спешить без толку, — сказал он. — К маме сейчас всё равно никого не пускают.

— Но я не могу ждать, — нервно смахнула с лица длинную прядь белокурых волос. — Я должна срочно её увидеть.

Мне было важно знать, что жизни мамы ничего не угрожает.

— Кристин, — Паша развернул меня к себе лицом, — операция прошла нормально, я разговаривал с доктором. Сейчас мама в реанимации, ей нужен покой и здоровый сон.

Я, конечно, верила брату, но обязана была всё услышать лично. Поэтому поднявшись в отделение кардиологии, сразу нашла главную медсестру. Женщина лет пятидесяти с короткими тёмными волосами объяснила мне, что именно произошло, какую помощь оказали маме и когда можно будет посетить больную, а потом посоветовала ехать домой, отдохнуть и возвращаться завтра на свежую голову. Наверное, невооружённым взглядом было заметно, что я до ужаса взвинчена.

Я страшно нервничала. Все чувства смешались в одно. Я очень волновалась и желала скорейшего выздоровления маме, но в то же время была на неё предельно зла. Она несколько недель жаловалась на боль в сердце, а несколько дней назад обмолвилась, что периодами у нее жжет в груди и немеют руки. Всё это время я настаивала на том, чтобы она обратилась в больницу, но мама есть мама. Она постоянно откладывала на потом визит к доктору, оправдываясь загруженным графиком на работе, пока не случился сердечный приступ. Причём, если бы скорая приехала на десять минут позже, всё могло бы закончиться весьма печально. Задумавшись, я потупила взгляд на стерильно белую стену.

— Может, что-то нужно привезти? Ну там, лекарства или вещи какие-нибудь? — спросила я, смирившись с тем, что маму я сегодня не увижу.

Миловидная женщина в белом халате вздохнула и выразительно на меня посмотрела.

— Милочка, не волнуйтесь ни о чём. У Вашей мамы всё есть, завтра её переведут в палату, вот тогда и приходите. Единственное, можете привезти фрукты, ягоды… Но только кислые. Зелёные яблоки хорошо подойдут.

— Хорошо, спасибо… Может, — произнесла я после полуминутной паузы, — можно все-таки взглянуть на маму? Ну хоть одним глазком?

Медсестра лишь покачала головой — не положено. А у меня в голове не укладывалось, как люди в белых халатах могут быть такими толстокорыми. Они ведь, как никто другой, должны знать цену человеческим чувствам. Я, например, эмпат до мозга костей. В моей душе всегда находит отклик горе даже совершенно чужих мне людей. А здесь речь шла о моей собственной матери. Она чуть не лишилась жизни. Я сглотнула тугой ком, образовавшийся в горле и судорожно вдохнула. Мы могли её больше никогда не увидеть. Она могла больше никогда не увидеть ни голубого неба, освещаемого тёплыми, яркими солнечными лучами, могла больше не почувствовать на себе порывов ледяного ветра, могла больше не услышать прекрасного пеня птиц и журчания весеннего ручья. Я вздохнула. Медленно, прерывисто. Какие бы ни случались в жизни нелады — всё это мелочи. Жизнь прекрасна, её нужно любить и принимать такой, какая она есть, со взлётами, падениями, радостью и болью. Хотя это бывает невыносимо сложно, уж я это точно знаю.

Брат слишком хорошо меня понимал. Хватило лишь одного взгляда, брошенного в мою сторону, и он догадался, куда снова начинают меня заводить мысли. Он склонился ко мне и сказал на ухо:

— Давай домой, мелкая. Тебе отдохнуть нужно.

Очутившись на улице, меня тут же окутал морозный ноябрьский холод. Я сунула руки в карманы пуховика и в поисках тепла зарылась носом в меховой капюшон. Осадок горьких мыслей меня ещё не полностью покинул, но свежий воздух тут же дал способность мыслить здраво. Паша подошёл к своей машине, и в этот момент зазвонил его телефон. Брат заметно напрягся, принимая вызов, но я стояла довольно далеко, поэтому сути разговора не слышала, да и не моё это было дело. Когда он закончил, мы сели в серый седан.

— Ты голодна? Может заедем куда-нибудь пообедаем? — спросил Паша, заводя двигатель, и медленно тронувшись с места, влился в поток движущихся автомобилей.

— Нет, отвези меня домой, — ответила я. — Я очень устала.

Он тревожно на меня посмотрел.

— Ты хоть спала сегодня, мелкая?

— В автобусе поспала пару часов… — я зевнула, а потом добавила: — На самом деле, сном это назвать трудно. На меня постоянно падала голова мужика, который сидел рядом. Вот он спал. Ещё и слюни пытался мне на плечо пустить.

Паша скорчил брезгливую гримасу.

— Понятно. Тогда отвезу тебя, а сам вечером заеду, ладно?

— Угу. У тебя ещё много дел сегодня?

— Да, сейчас на работу, потом в банк. И ещё кое с кем встретиться нужно…

Фразу «кое с кем встретиться» Паша произнёс с интонацией, ему не присущей. Прищурившись, я повернулась к брату.

— Паааш?

— Чтооо? — усмехнулся брат, покривлявшись над тем, как я протянула его имя.

— У тебя что, появилась девушка? — спросила я.

Всегда сдержанный Паша замялся, и его губы искривились в смущённой улыбке.

— Это тебя удивляет?

Ого. Ну как бы да, удивляет. Не подумайте, мой брат далеко не был монахом, но все девчонки в его жизни до сих пор были явлением уходяще-приходящим, и глаза его не горели рядом с ними, как при упоминании этой девушки. А тут-то во взгляде прямо бездонный фонтан эмоций плещет! Но больше всего я удивилась, потому что он мне ничего не сказал раньше. Обычно мы делились друг с другом всем, что было на душе.

— На самом деле это будет только первое свидание, — сказал Паша, внеся ясность в происходящее. Щёлкнул левым поворотником и вывернул руль, перестраиваясь в другую полосу.

— Понятно. А у девушки имя есть? — поинтересовалась я.

— Её зовут Дина, — уголок его губ приподнялся ещё выше.

Судя по тому, как Паша пытался сохранять невозмутимое выражение лица, и по тому, что ему это не удавалось, Дина зацепила его гораздо сильнее других девчонок.

Мы свернули с проспекта на знакомую улицу, и я внезапно воспряла духом. Впереди уже угадывались очертания родного дома. Я и не думала, что так соскучилась!

— Ну, — улыбнулась я, — желаю тебе удачи на свидании с загадочной Диной.

Мы подъехали к кирпичному двухэтажному строению, и, поспешив, я покинула машину. Брат тут же рванул по своим делам. Немного помедлив, я осмотрелась. Здесь всё так, как я запомнила. Почти ничего не изменилось. И даже дышалось как-то легче… Я прикрыла глаза и вдохнула полной грудью аромат морозного воздуха, смешавшегося с запахом палёных листьев. Подумать только, в детстве я ненавидела это сочетание.

Уснуть сразу по приходу домой мне не удалось. Как только я вошла в пустой родительский дом, меня тут же одолели муки совести. Меня не было дома два с половиной года. В моём понимании это целая вечность, но видит Бог, я не могла сюда вернуться. Это было выше моих сил. И кто знает, сколько ещё мне потребовалось бы времени, чтобы заставить себя навестить родных, если бы не мамина на голову свалившаяся болезнь. Внезапно я поняла, насколько сильно соскучилась по этому месту, по этому старому дивану в гостиной. Когда мы были с Пашкой маленькими, то проводили с родителями там тихие вечера, смотрели телевизор, я рассказывала маме о мальчишках, которые нравились мне в школе, свернувшись клубочком и положив голову ей на колени. Я соскучилась по этой кухне, ведь на ней производились самые вкусные в мире блюда — от маминой руки, а этот деревянный стол, за которым собиралась вся семья, папа делал своими руками. Руки у него были золотые. Мы были счастливой семьёй, а потом, как сейчас помню — скандал, мама плачет, бьёт тарелку за тарелкой, говорит папе, что ненавидит его, а папа смотрит на неё пустыми глазами, в которых нет ни капли вины или сострадания. В тот же день он ушёл. Мне тогда было лет семь, а Паше — четырнадцать. Трудный возраст. Он всё понимал, был взрослым парнем, и той же ночью объяснил мне (а я понятия не имела, что произошло, только очень плакала, потому что испугалась криков и ругани), что у папы появилась другая тётя, а маму нашу он больше не любит. Вот тут и перевернулась моя жизнь впервые. Я возненавидела отца. Потому что, как можно любить человека, который предал другого твоего любимого человека? Он приходил к нам с братом ещё пару раз на праздники, но я с ним не разговаривала, просто замыкалась в себе и тихо играла в углу соседней комнаты, стараясь быть как можно более незаметной, а Паша в силу подросткового возраста только то и делал, что грубил и спорил с ним по каждому поводу. А потом у отца появился другой ребёнок, и мы стали ему попросту не нужны. Даже в тот момент, когда два с половиной года назад я нуждалась в помощи, когда я осталась опустошённой и одинокой, словно меня заживо выпотрошили, и с полной кашей в голове, он не сделал ничего. Я знаю, что Паша просил его о помощи, хоть я и была категорически против. И также я знаю, что его моя беда никак не всколыхнула.

Поднявшись в свою старую комнату, я улыбнулась. Мама до сих пор хранила коллекцию моих кукол Барби. На полу возле просторной кровати стоял семикомнатный кукольный домик в три этажа с розовыми колоннами и открытой террасой на самом верхнем этаже, где стоял круглый столик с бело-розовым зонтиком по центру и два шезлонга. Каждая кукла занимала своё место. На шезлонгах под «летним солнцем» нежились Барби и Кен в купальных костюмах (цельный купальник Барби с рыжими волосами был расшит блестящими изумрудными пайетками), темноволосая Барби, одетая в белую футболку и джинсы-варёнки, сидела в фиолетовом кресле возле детской кроватки, в которой лежал маленький пупсик, а над кроваткой возвышался светловолосый кукольный папочка. В кабинете за деревянным столом сидел Кен-бизнесмен с открытым синим ноутбуком. Вид его казался таким задумчивым. Барби-близняшки, облачённые в коктейльные платья, с заплетёнными высокими чернявыми хвостами сидели в гостиной комнате за барной стойкой, на которой стояла тарелка с пластмассовыми фруктами и винные бокалы, а три дамы в вычурных бальных платьях были усажены на высокие резные стулья, каждая из них держала в руке эксклюзивный веер, и видный джентльмен во фраке играл для них классическую музыку на белом рояли. Я опустилась на пол и поправила криво висящую картину в игрушечном доме. Эта коллекция имела для меня свой вес, ведь каждая из кукол была подарена мне любимым братом на день рождения. Начиная с моего пятилетия, и на протяжение последующих лет шести я получала в подарок от Паши оригинальную Барби или целую её семью.