Читаем Играть... в тебя онлайн бесплатно

Дверь в душевую распахивается именно в тот момент, когда я через голову пытаюсь стянуть с себя влажную от пота майку. Вот, ни раньше, ни позже.

Замираю на мгновение с поднятыми руками, ничего не видя перед собой, проклятая ткань прямо на лице! Дергаю остервенело майку, но эта зараза и вперед, ни назад!

— Ого! — глумливый голос Прокопа узнаю сразу.

Задолбал потому что за эти пару недель до ужаса. Кажется, во сне его скоро видеть буду. Хотя, нет. Во сне у меня другой кошмар поселился, и он куда ярче. И агрессивней. Конкурентов не терпит.

Осознав, что Прокоп сейчас наблюдает мое голое тело, задрапированное лишь в тонкий спортивный лиф, бешусь и еще резче дергаю майку, наплевав уже на опасный треск.

Стягиваю ее через голову, наконец-то, но момент упущен.

Прокоп уже прямо передо мной. Да не один, скот! А со своими друзьями, Вадиком и Совой.

Все они — здоровенные парни-баскетболисты, стоят так близко, что приходится задирать подбородок, чтоб посмотреть в их лица.

Я это и делаю, хмурясь и прикрывая мокрый от пота лифчик рукой.

По коже бегут мурашки, взгляды парней слишком уж… Интенсивные.

А в душевых — ни одной живой души.

Я, конечно, не думаю, что они что-то захотят сделать, это город все-таки, а не дикий лес… Но сама ситуация тупая на редкость.

— Что вам надо? — хмуро спрашиваю я у Прокопа, не сомневаясь, что он — инициатор этой дряни.

— Недогадливая, — вздыхает Прокоп, переглядываясь со своими друзьями.

Те, радостно ухмыляясь, кивают послушными болванчиками. У деда на шифоньерке такие стоят, трофейные, он говорил. И бошки у них такие же пустые. Щелкнешь по ним — и звон прямо.

— Ты мне должна, Оленька, — ласково говорит Прокоп и тянет ко мне свою здоровенную лопатообразную ладонь.

Невольно оскалившись, уворачиваюсь и отступаю.

— Кому должна, всем прощаю! — цежу я, — валите из душевой, пока преподу не пожаловалась!

— Так нет уже Вязанки-то, — улыбается Прокоп, — свалила пару минут назад. Никого тут нет, Оленька. Только ты. И мы.

Я отступаю еще, веду взглядом по сторонам, прикидывая, что можно прямо сейчас подхватить. Потяжелее, желательно.

— Слушай, Прокоп, — миролюбиво начинаю я, но придурок меня тут же обрывает:

— Для тебя — Виктор, дешевка!

— Хорошо, Виктор-дешевка, — покладисто соглашаюсь я, — хотя, по мне, Прокоп как-то лучше звучит… Аутентичнее.

— Ах, ты… — рычит он и дергается ко мне, но я настороже, уворачиваюсь и прыгаю на скамейку, по пути подхватив кроссовок. Он у меня тяжеленький, один раз качественно по роже смазать вполне сойдет. А там… Война план покажет.

— Не знаешь такого слова? — наигранно участливо интересуюсь я, — ай-ай… А ведь вышку получаешь…

— Иди сюда, сука говорливая, я найду, чем тебе пасть заткнуть!

— Не могу, Виктор-дешевка, — вздыхаю я, легко перелетая на соседнюю лавку, ту, что ближе к двери.

Путь отступления я себе уже наметила, теперь, главное, разозлить придурков до того, чтоб мозги отрубились от гнева. И это вполне выполнимое дело, потому что мозгов у них в черепушках отродясь не водилось. Чего там отключать-то?

— Я всякую дрянь в рот опасаюсь брать, — продолжаю я, четко отслеживая перемещения парней по душевой, — и тебе не советую! И без того гнилью из пасти несет!

Прокоп матерится, а затем снова резко дергается ко мне!

Он быстрый, гадюка!

Едва успеваю увернуться! И запускаю кроссовкой, четко в лоб уроду!

Он воет, отскакивает, трет морду.

А я снова двигаюсь к выходу.

Чуть-чуть уже!

И свобода!

Ух, в этот раз я сто процентов в деканат пожалуюсь на них! Твари какие!

— Сова, дверь закрой! — орет Прокоп, разгадав мой нехитрый маневр, и вынуждая меня ускориться.

Наплевав на конспирацию и дальнейшие насмешки над туповатыми качками, я срываюсь с места с дикой скоростью, за которую меня Вязанка и взяла в команду легкоатлетов.

И моя задумка даже практически успешна, дверь — вот она!

Но в тот момент, когда я подлетаю к ней, происходят сразу два события:

ревущий от ярости Прокоп таки меня настигает, больно цапнув за локоть, а дверь открывается и на пороге появляется кто-то высокий и плечистый.

С перепуга толком не распознаю, кто это, впечатываюсь с разбегу в крепкую, словно из камня сделанную грудь, а через мгновение, сполна хапнув терпкого, со свежими острыми нотами запаха парфюма, задыхаюсь, машинально пытаясь отпрянуть, потому что мне лучше к Прокопу в лапы, чем вот к этому!

С Прокопом хотя бы есть шанс договориться, а тут…

Но мои надежды разлетаются с треском, потому что у вошедшего с реакцией полный порядок.

Он легко перехватывает меня за талию и прижимает к себе, распластывая по телу, словно лягушку по стволу дерева, даже пискнуть не успеваю!

Носом утыкаюсь в его грудь, резко выдыхаю, упираясь обеими ладонями, чтоб оттолкнуть… Но даже с места его сдвинуть не могу, само собой! Очень крепкий, гад!

Мое копошение вообще ни на что не влияет, на свободу мне не вырваться!

— Это у нас тут что? — раздается надо мной нарочито ленивый голос, и замираю, чутко распознав в нем знакомые, вызывающие оторопь, нотки.

Бли-и-ин… Какого черта, вообще?

Я бы сама разобралась!

— О, привет! — тормозят на полном ходу отморозки, — да мы тут так…

— Воспитательный момент, — ржет Прокоп.

Каменная грудь напрягается еще сильней, и я скулю про себя, трусливо зажмурившись.

Блин… Дураки… Валите…

— Воспитательный. — Задумчиво повторяет гад, — момент… Ну-ну…

— А у тебя тоже к этой сучке дело? — наивный Прокоп ничего не чувствует. Вот что значит, напрочь отбитый инстинкт самосохранения!

— Дело? — снова повторяет этот гад, талантливо притворяясь легким дегенератом.

А он — вообще не легкий! Он — тяжелый дегенерат! — Дело… Да.

— Ну тогда мы тебя пропустим вперед! — еще громче ржет Прокоп.

Уй-й… Дурак…

— Вперед… — да, блин, ты вообще слова все забыл? Только повторять умеешь?

Тут меня отлепляют от жесткого тела, смотрят в глаза.

И я теряюсь в яркой безумной синеве его взгляда. Как в первый раз, ей-богу. И кто бы говорил про забыть все слова… У меня в голове пустота… Космическая…

— Вот тут постой, хорошо?

Меня легко ставят на скамейку рядом с дверью.

Я смотрю на развернувшуюся ко мне широкую спину, на жесткий белокурый загривок, на то, как мягко этот гад ведет плечами, чуть разминаясь…

И обреченно закрываю глаза.

И не открываю их до самого финала, даже крики и мат, а затем стоны мучительные не заставляют смотреть на происходящее.

Малодушно, да, но…

В конце концов, они сами виноваты…

Могли бы и отпустить…

И вообще, неизвестно еще, кто сильнее вперся, я или они.

Пирожок в татуированной лапе соседа по креслу в сидячем вагоне поезда выглядит подозрительно. Сам парень, кстати, еще подозрительней…

Дед учил держаться подальше от мужиков с татуировками. Особенно, с такими… Правда, у самого деда тоже татуировок хватало, ну так он и не образец для подражания, конечно… Так что, сто процентов знал, о чем предупреждал.

И я всегда его словам следую, потому что дед плохого не посоветует. Но вот сейчас…

Впрочем, я же не собираюсь с соседом общаться?

Я просто посмотрю.

Смотреть-то никто не запрещал?

Он сел на следующей станции после моей, ночью, в Краснодаре. Бухнулся в кресло напротив, разбудив уже задремавшую меня.

Спросонья я только обратила внимание, что он какой-то большой, и покрепче перехватила рюкзак. На всякий случай. Конечно, брать у меня особенно нечего, деньги я в вещах, которые могут быть потерянными, забытыми или вырванными из рук, никогда не держала, но все равно. Дернет рюкзачок, жалко… У меня сейчас финансовое положение не позволяет новый купить…

Упрятав рюкзак подальше от возможного покушения, я снова закрыла глаза. Но уснуть никак не получалось. Сосед все не мог успокоиться, крутился, устраивался в кресле поудобней, матерился вполголоса, и прямо-таки чувствовалось, что ему все неудобно и раздражает.

Наконец, не выдержала женщина, сидящая рядом с ним:

— Да хватит возиться уже! — проворчала она, — прямо шило в жопе у тебя!

Сосед тут же перестал двигаться, уставился на женщину, как мне показалось, с изумлением. Словно не поверил, что это к нему обращаются.

— И не блямкай тут зыркалами, — соседка чутко уловила интерес к своей персоне и не оставила его без внимания, — а то пожалуюсь проводнику на тебя.

Она повозилась чуть-чуть, умащивая свои необъятные телеса в кресло, и приказала изумленному соседу:

— Спи.

Он помолчал, подумал… Белки глаз блестели в полумраке вагона… Я видела только очертания его лица, очень нечетко, да и не всматривалась особо. Просто от него прямо-таки исходила волна непонимания и удивления, настолько явная, что я невольно улыбнулась. Забавный такой. Словно никогда в поезде не ездил…

Он коротко резанул по мне взглядом, и я едва не вздрогнула, выдавая себя. Блин, так неловко будет, если заметит, что рассматриваю…

Но сосед не задержал взгляд на мне, прошелся дальше, по лицам других людей, по обстановке вагона, потолку, полу… Едва слышно вздохнул… И откинулся на сиденье, закрывая глаза.

За ночь я в полусне отмечала, что он вставал, выходил, возвращался, опять умащивался… И так несколько раз.

А утром долго и с удивлением изучала развалившегося в неудобном кресле парня. Он спал, откинув голову назад, и татуированная шея его неловко изгибалась.

Я смотрела, смотрела…

И все больше мне было странно.

Наряд какой-то нелепый… Широкие рваные джинсы, словно краской заляпанные, с карманами, кучей каких-то нашивок разных цветов. Темная майка, открывающая полностью забитые татуировками широкие плечи и массивные руки. Цветные браслеты на запястьях, плетеные, разномастные… Он что, этот… как его? Дитя цветов? Хиппи? Дед говорил, что были такие в семидесятых…

Лицо парня было скрыто белой кепкой.

Он спал, широкая грудь мерно поднималась и опускалась.

И я, немного загипнотизированная этим спокойным медитативным движением, все не могла оторвать от соседа взгляда.

А затем он, словно ощутив, что на него смотрят, резко вскинулся и сел ровно. Снял кепку и прищурился прямо на меня.

Его глаза, неожиданно светлые и безумно яркие, тут же вогнали меня в краску. А само выражение их… Он как-то так смотрел, изучающе, в легкой иронией и откровенным интересом, что я не выдержала, резко поднялась с места и, прихватив рюкзачок, торопливо пошла в тамбур.

Сердце билось дико, щеки краснели, губы словно налились кровью. Я вообще не могла понять, что со мной происходит.

Ну, парень, да.

Красивый?

Да… Несмотря на все эти дурацкие прибамбасы, красивый.

Глаза такие… Ох… И волосы эти светлые, почти белые, взлохмаченные. И руки. Сильные, загорелые. И сам он… Словно инопланетянин…

В тамбуре я постояла, подышала, приходя в себя.

И вернулась обратно.

Пока шла к своему месту, натолкнулась на неприятный, какой-то ощупывающий взгляд мужика, сидящего через три ряда от меня.

Отвернулась.

Этот мужик уже дырку во мне проделал, пока стояла на перроне, ожидая поезд, и потом тут. Хорошо, что места все пронумерованы, и садиться надо было согласно купленным билетам, а то, если б он еще и рядом оказался, то поездочка была бы офигенной.

Мужик, не сводя с меня взгляда, что-то коротко сказал своему соседу, тот тоже на меня посмотрел и заржал.

Фу, противно как.

Я устроилась на своем месте, мельком оглядела соседей, старательно не задерживая взгляд на парне, отвернулась к окну.

Боковым зрением чувствовала, что он смотрит, и краснела.

Правда, смотрел он недолго, снова заерзал, начал оглядываться по сторонам, а затем спросил, не у кого-то конкретно, а в пространство:

— А тут еду дают?

Его соседка, как раз разворачивающая нереальных размеров курник, засмеялась:

— Ага! А еще наливают!

— Да? — он снова начал оглядываться, — а когда?

Соседка фыркнула, принимаясь за свой курник, второй наш сосед, мрачный мужик, от которого я ни одного слова вообще не слышала еще, только глянул на парня и отвернулся, закрывая глаза.

Парень непонимающе покосился на него, потом на жующую женщину, сглотнул.

И мне стало жаль его, такого растерянного.

— Здесь не кормят, — коротко сказала я, — скоро станция, там можно будет купить что-то.

— А воду дают? — как-то по-детски у него этот вопрос получился, и сам парень неожиданно показался мне совсем ребенком. Котенком, выброшенным на улицу из теплого, сытого дома.

— Нет, — помотала я головой. — Не дают…

Парень опять покосился на жующую соседку. От курника шел убийственный запах лука и жареной курицы.

Он снова сглотнул.

Голодный же, наверно… А вещей у него с собой нет никаких. Кто ездит в поезде без вещей?

Я уже открыла рот, чтоб предложить ему яблоко хотя бы, но он опередил:

— Скоро станция, да?

Я кивнула.

Парень откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

Яблоко так и осталось в сумке. Тревожить соседа и навязываться я не стала.

На станции он поднялся и целеустремленно двинулся к выходу.

Я только взглядом проводила высокую поджарую фигуру… Сама с места не двинулась, заметив, что тот мужик с неприятным взглядом тоже отправился гулять. И его сосед с ним.

Нет уж, не надо мне лишних сложностей.

И вот теперь, глядя на пирожок в руках парня, я думаю о том, что, наверно, сосед мой совсем неопытный путешественник. Иначе бы он никогда не купил пирожок на железнодорожной станции…

Надо сказать, что парень и сам явно что-то подозревает, потому что пирожок осматривает со всем вниманием. Принюхивается, присматривается… Наверно, инстинкт самосохранения есть все же у него, и он что-то там такое ему пищит.

Но, похоже, голод затмевает разум…

Я смотрю, как парень подносит пирожок к губам, и не выдерживаю:

— Не надо его есть, пожалуйста.

Парень тормозит, смотрит на меня с удивлением, иронично выгибает бровь. И я как-то засматриваюсь даже, очень у него это красиво получается. Игриво и горячо.

Волнуюсь, облизываю губы и продолжаю:

— Если, конечно, не хотите животом потом мучиться…

Парень снова осматривает пирожок, ноздри его чуть подрагивают. Понимаю. Когда хочется есть, то запах жареного кажется самым изысканным и лучшим на свете.

Не удивлюсь, если сосед сейчас проигнорирует мои предостережения…

Но парень на удивление хорошо владеет собой, опускает руку с пирожком, смотрит на меня:

— Че, все так плохо?

— Да, — киваю я, обрадовавшись, что в нем все же разум над животом возобладал, — обычно такие пирожки делают… Из подручных средств… — и, видя, что меня не совсем понимают, добавляю, — которые недавно лаяли… Или мяукали.

Парень неверяще осматривает свою покупку, потом опять — меня.

— Реально?

Столько в его голосе удивления, что невольно улыбаюсь.

Боже, он что, в самом деле никогда в поезде не ездил?

Ну, ладно, поезд…

А вокзалы? Шаурмичные при дороге? Это же азы безопасности…

— Да, — говорю я, — но, если, в принципе, происхождение мяса еще можно пережить… — парень хмыкает, показывая свое отношение к моим словам, — то вот качество… Обычно такие пирожки пекут большими партиями и продают по нескольку дней… И пережаривают многократно… Чтоб запах тухлятины перебить.

После этого физиономия парня кривится, он уже брезгливо осматривает пирожок, шарит взглядом по сторонам, выискивая, куда его выкинуть.