Читаем Игра в смерть онлайн бесплатно

David Almond

Kit’s Wilderness

Перевел с английского Егор Голованов

Дизайнер обложки Александр Андрейчук

Художник-иллюстратор Светлана Ихсанова

Издательство выражает благодарность литературному агентству Andrew Nurnberg Literary Agency за содействие в приобретении прав.

© David Almond, 1999

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ООО «Издательство Аркадия», 2020

Они решили, что мы сгинули, но ошиблись. Решили, что мы погибли, но ошиблись. Шатаясь и скользя, мы дружно вывалились из древней тьмы в напоенную сияньем долину, и лучи солнца обрушились на нас. Весь мир блистал ледяными и снежными кристаллами. Прикрываясь ладонями, как козырьками, от слепящего света, мы с удивлением воззрились друг на дружку. Кожа наша, в порезах и синяках, почернела от языков пламени, на губах запеклась кровь. Но глаза наши сверкали радостью, и мы засмеялись, мы ощупали себя для верности, и все вместе зашагали в сторону Стонигейта. Там, внизу, соседи пытались найти нас среди сугробов, в спешке разгребая снег. Полицейские прочесывали реку тралом в надежде выудить со дна. Но первыми нас увидели и побежали навстречу дети. В их голосах звенели изумление и радость: «Вот же они! Э-ге-гей, они живы!» Ребята сгрудились вокруг и разглядывали нас, словно каких-нибудь призраков, порожденья чьих-то кошмаров. «Живые! — шептались дети. — Только поглядите на них. Смотрите, в каком они виде!»

Да, мы были живы, — те самые потеряшки, будто мановением волшебной палочки возвращенные в этот мир: Джон Эскью, почерневший мальчик с костяными ожерельями и рисунками на коже; Элли Кинан, добрая-и-злая «ледяная девочка» с серебристой кожей и острыми пальцами-когтями; дикий пес Джакс. И я — Кит Уотсон, с полной головой старинных историй и с горстью древних камушков, зажатой в кулаке.

Мы так и продолжали свой путь, к нашим домам, а дети все шептались и хихикали поодаль. А мы улыбались, пока не начало сводить скулы. Кто бы подумал, что мы вернемся такие счастливые, — после всего того, что нам пришлось пережить? Порой казалось, что свет так и не явится, этому просто не будет конца, и мы вовсе растворимся во тьме, без остатка. А началось все с игры — игры, в которую все мы играли той осенью. Впервые я сыграл в нее в тот самый день, когда часы перевели назад.

В Стонигейте имелся свой пустырь. Такое пространство меж домами и рекой, где был когда-то рудник. Именно там мы играли в игру, которую придумал Эскью, в игру под названием «Смерть». Мы собирались, бывало, у школьных ворот, сразу после звонка. И вот стояли теперь тут, перешептываясь и хихикая. Спустя пять минут Бобби Карр объявил нам, что время пришло, и повел через пустырь к логову Эскью — вырытой в земле глубокой норе, вход был закрыт парой старых дверей, служивших заодно и крышей. От школы и домов Стонигейта это место заслонял зеленый склон холма, а саму нору надежно прятали высокие травяные заросли. Дикий пес Джакс уже ждал нас там. Когда он зарычал, Эскью оттащил одну дверную створку в сторону. Он поднял голову, всмотрелся в наши лица и предложил спуститься.

Один за другим мы на нетвердых ногах сошли по рассыпающимся под ногами ступеням и присели на корточки вдоль стен. Пол здесь был из утоптанной глины, в стенных нишах горели свечи. В углу была собрана кучка старых костей. Эскью уверял, что кости человеческие: он их обнаружил, раскапывая это место. Еще там была черная яма, где зимою разжигался огонь. Стены логова покрывала сухая грязь, в которой Эскью рисовал картины, — там были все мы, разные животные, наши собаки и кошки, дикий пес Джакс, воображаемые чудища и демоны, райские врата и щелкающие челюсти ада. Он начертал на стенах наши имена: список всех тех, кто здесь умер. Моя подруга Элли Кинан сидела у стены прямо напротив меня. Пустота ее взгляда говорила: здесь, внизу, ты сам по себе.

На Эскью были черные джинсы, черные кроссовки и черная же футболка с белым названием рок-группы на груди: MEGADETH. Он прикурил сигарету и пустил ее по кругу. Следом по кругу двинулся и кувшин с особой водою. Эскью сказал, что набрал кувшин в ручье, пробивавшемся из заваленных туннелей древней угольной шахты глубоко под нами. Он присел в центре, затачивая свой ножик о камень. Его темные волосы колыхались у самых глаз, в свете свечей мелькало бледное лицо.

— Вы явились в это древнее место, чтобы сыграть в игру, называемую «Смерть», — прошептал Эскью.

Свой ножик он положил в середину квадратного куска стекла. Обвел взглядом нас всех. Мы кусали губы, сдерживая дыхание и прислушиваясь к грохоту наших сердец. Порой слышался чей-то испуганный писк или сдавленный смешок.

— Кому пришел черед умереть? — прошептал Эскью.

И крутнул свои ножик.

А мы затянули нараспев: «Смерть, смерть, смерть, смерть…»

Потом этот ножик, прекратив вращение, указал на одного из игроков.

Этому игроку полагалось потянуться вперед и взять Эскью за руку. Тот втаскивал его в центр нашего круга.

— Сегодня один из нас умрет, — произнес Эскью.

Игроку полагалось встать перед Эскью на колени, а затем и на четвереньки. Дышать нужно было глубоко и медленно, а потом все быстрее и быстрее. Игрок должен был запрокинуть лицо и встретить взгляд Эскью. Тот выставил перед игроком ножик.

— Отрекаешься ли ты от жизни? — спросил Эскью.

— Отрекаюсь.

— Желаешь ли ты смерти?

— Желаю.

Опустив руку на плечо игроку, Эскью тихо пошептал ему на ухо, затем прикрыл ему глаза двумя пальцами — большим и указательным — и произнес:

— Смерть пришла.

После этих слов игрок замертво падал на каменный пол и лежал не шевелясь, пока остальные выстраивались вокруг кольцом.

— Покойся с миром, — сказал Эскью.

— Покойся с миром, — вторили ему остальные.

Откинув в сторону дверную створку, Эскью позволил нам вылезти наружу, а сам выбрался последним. Возвращая дверь на прежнее место, он оставлял мертвеца в кромешной темноте.

Все вместе мы развалились в высокой траве, нежась в лучах яркого солнца подле сияющей бликами реки.

Эскью присел на корточки поодаль от всех. Курил сигарету, всем телом подавшись вперед, утонул в своих мрачных думах.

Мы ждали, когда же мертвец вернется.

Порою покойники возвращались к нам быстро, а иногда на это уходила целая вечность. В такие дни шепоток и смешки быстро таяли. Мы опасливо поглядывали друг на друга, вгрызаясь в ногти. Шло время, и самые нервные поднимали свои школьные ранцы, со страхом косились на Эскью и отправлялись домой, в одиночку или подвое. Иногда мы шептались: не приоткрыть ли дверцу, чтобы проверить, в порядке ли наш друг, но Эскью огрызался, даже не поворачиваясь: «Нет. Время у смерти течет по-другому. Разбудите его теперь, и он на веки вечные останется мертвым».

Поэтому мы молча ждали, трепеща от ужаса, хотя в конце концов возвращались все. Наконец мы заметили белые пальцы, схватившие дверь снизу. Половинка двери съехала в сторону, и игрок выбрался наружу. Моргнул от яркого света, уставился на нас, — с изумлением и застенчивой улыбкой на лице, словно очнулся вдруг ото сна, который его потряс.

Эскью даже не шевельнулся.

— Вот вам и воскрешение, — пробормотал он, сухо фыркнув.

Мы собрались вокруг мертвеца.

«На что это похоже? — шептал каждый. — Как там было?»

Оставив Эскью сидеть у реки в одиночестве, мы зашагали назад через пустырь, и мертвец шел с остальными, в самой середке.

В Стонигейте я пробыл не больше недели, когда меня нашел Эскью. Я стоял один у сломанного забора, который служил границей между городом и пустырем. Оглядывал это новое, незнакомое место — необъятный простор вытоптанной травы, где играли десятки мальчишек и девчонок.

— Кит Уотсон?

Я повернулся и увидел его: Эскью перелез через забор и встал рядом. Широкое лицо, такие же широкие плечи. Густая челка лезет в глаза, на верхней тубе темнеют жидкие усики. Под мышкой он держит альбом для рисования, за ухо заткнут карандаш. Этого парня я уже видел в школе, он с унылым видом болтался по коридору перед закрытой дверью класса.

— Кит Уотсон? — повторил он вопрос.

Я кивнул в ответ. От Эскью пахнуло псиной, и я отступил на шаг. По затылку поползли мурашки.

— Ав чем дело? — переспросил я. В горле вдруг пересохло, язык стал большим и неповоротливым.

Эскью с улыбкой ткнул пальцем в мой дом позади, отделенный от нас разбитой дорогой, собственным заборчиком и узкой полоской сада:

— Только переехали, а?

— Мой отец отсюда родом, и дед тоже.

Я старался говорить с гордостью: пусть знает, что и у меня есть право жить тут, в Стонигейте.

— Я знаю, Кит, — кивнул он, протягивая пакетик сластей. — Давай, угощайся.

Недоверчиво взяв конфету, я сунул ее в рот.

— Ты из старых семейств. Это хорошо, Кит. Один из нас… — Эскью пристально смотрел на меня. — Я наблюдал за тобой, Кит, с самого твоего приезда.

Он обвел пустырь рукой, указывая на резвящуюся ребятню. Те, что постарше, гоняли футбольный мяч или сражались на деревянных мечах; малышня прыгала через скакалку, играла в дочки-матери.

— Есть в тебе нечто, — заметил он. — Ты выделяешься из общей толпы.

И уставился на меня, будто ожидая ответа.

— Ты это о чем?

— О чем я? О том, что мы с тобой похожи, Кит.

Я покосился на него: крепкий малый со зловещей тьмой в глазах.

«Ну нет, — подумал я. — Ни чуточки мы не похожи».

Эскью опять повел рукой:

— Что ты видишь?

— Где?

— «Где?» — усмехнулся он. — Вон там. Что ты видишь?

Я окинул пустырь взглядом:

— Ну, детвора. Трава. Река. То же самое, что видишь и ты.

Он расплылся в улыбке:

— Ага. Именно так. И больше ничего, да?

Я всмотрелся по-новой:

— Да.

Смеясь, он тряхнул головой. Вырвал лист из своего альбома и протянул мне.

— Для тебя старался, — пояснил он. — Держи.

Мой портрет углем. Сижу, привалясь к проволочной ограде школы, с опущенным в траву взглядом. Так все и было, с пару дней тому назад.

— Неплохо, да? — хмыкнул он. — Вылитый ты?

Я кивнул.

— Лучший художник школы. Хотя без разницы, в этой чертовой дыре.

Я протянул рисунок обратно, но Эскью хохотнул:

— Оставь себе, теперь он твой. Повесишь на стену. Можешь всем хвастать: Эскью в подлиннике, коллекционная вещичка.

Бережно свернув, я зажал лист в кулаке.

— Был не в духе в тот день? Так, что ли?

Я повел плечом.

— Друзьями еще не обзавелся, да? — спросил он. Моргнув, я опять повел плечом:

— Вроде того.

— Что, однако, неправильно. Не обзавелся, значит? — Эскью мерил меня взглядом, присматривался, взвешивал. — Ты еще придешь, чтобы увидеть больше.

— В каком смысле?

— Придешь увидеть, что есть нечто большее, — поправил он себя. — Увидеть тех других, что бродят среди нас в этом мире.

— Что за «другие»?

Он помотал головой:

— Плюнь. Не бери пока в голову. Но имей в виду: мы еще сойдемся, Кит. Ты да я, мы станем близки, как родные братья.

Я отвел взгляд от сгустка тьмы в его глазах. Отступил подальше от источаемого им запаха. Мне хотелось, чтобы он отвалил поскорее, оставил меня в покое.

Кивнув, Эскью двинулся прочь.

— Нас таких много, Кит.

Он смотрел на пустырь.

— Вон тот, — сказал Эскью. Я проследил его взгляд. — И вон та, и тот, и вон тот, и та тоже. И другие. Они друзья что надо, особенные. Те ребята, что выделяются из толпы.

Я крутил головой, приглядываясь к мальчишкам и девчонкам, на которых он указывал: к тем самым, с кем вместе мы сойдем во тьму логова Эскью. Там были Дэниел Шарки, Луиза Макколл, Уилфи Кук, Дотти Галлеин… Обычные ребята, и ничем особо не выделялись, — не считая того, что все принадлежали к старинным родам Стонигейта и всем им предстояло сыграть в игру под названием «Смерть».

Эскью опять сунул мне конфеты.

— И ты сам, — сказал он. — В первую очередь. Ты похож на меня, Кит. Пусть пока ты думаешь, что мы разные, очень скоро поймешь: мы с тобой будто из одного теста слеплены.

Подмигнув, он хлопнул меня по плечу.

— Эскью, — представился он. — Джон Эскью.

Не стесняясь, он пристально рассматривал меня.

— Я будто бы давно тебя ждал, — добавил он. — Твоего появления.

Затем Эскью ухмыльнулся, повернулся и побрел прочь. Стоило ему приблизиться к паре девчонок, что играли неподалеку, как обе встали и отошли подальше. Белобрысый мальчонка Бобби Карр, чье имя я уже знал, метнулся ему наперерез. По пятам за ним бежал дикий пес Джакс.

— Эскью! — вопил Бобби. — Джон Эскью!

Эскью дождался, пока мальчуган и собака не присоединятся к нему, и тогда, уже втроем, они зашагали дальше.

Моя мама вышла из дома, встала у меня за спиной.

— Завел нового друга? — спросила она.

Я пожал плечами.

— Неотесанный он какой-то, — посетовала мама.

— Ну, не знаю, — сказал я. — Его зовут Джон Эскью.

— Ах, из этих… — вздохнула мама. — Но мы не станем судить его только по внешности или семье, в которой он вырос.

Я показал ей рисунок.

— Талантище, — присвистнув, сказала она. — Непростой, выходит, парнишка…

Мы смотрели им вслед: Эскью, Бобби и дикий пес Джакс уходят все дальше к реке. Я хорошенько огляделся вокруг, но так и не приметил ничего необычного. Только дети, река и пустырь. Мои руки дрожали, на ладонях выступил пот.

Той ночью мне снилось, что я иду вслед за Эскью по ночному пустырю. Проснувшись, я помнил последнее мгновение сна: пальцы Эскью, сжимающиеся на моей шее.

Вскоре Эскью снова подошел ко мне — на этот раз в школе. Я в одиночестве бродил по коридору под кабинетом искусства, где были развешаны кое-какие из его рисунков. Все как один — в темных, хмурых тонах: детские силуэты на сером фоне, черная медленная река, черные покосившиеся дома, черные штрихи птиц, парящих в пасмурном небе. Эскью представил и былую жизнь в подземных шахтах: скрученных тяжким трудом мальчишек и мужчин в узких туннелях, коренастых рабочих пони с тележками руды. И все это — черным по черноте, с редкими просветами: огоньки свечей и фонари на касках.

— Неплохо, да? — спросил он.

Я кивнул:

— Блестяще.

Он обвел рукой искаженные гримасой страдания лица детей-шахтеров на своих рисунках, их согнутые спины и косые от работы в тесноте плечи.

— Бедолаги, — вздохнул Эскью. — Так вот и жили наши с тобою прадеды, Кит. Горькая, полная мучений жизнь и ранняя смерть. Думал когда-нибудь про это?

— Ага.