Читаем Игра (СИ) онлайн бесплатно

========== «Вулкан» ==========

— Вулкан — это канал, по которому из глубин Земли изливается расплавленный камень.

От низкого, бархатистого голоса можно заснуть.

Снейп резко отворачивается от его ряда, и Гарри осторожно скашивает глаза. Малфой сидит прямо, равнодушно водя рукой по пергаменту. Его строчки — ровные, четкие, — ложатся на бумагу как тонкое кружево, одна за другой. Гарри хорошо видно в очках. У Малфоя волшебный профиль и длинные ресницы. Темные, так не сочетающиеся с белыми волосами. И это безумно красиво.

— Вулканы бывают действующие, уснувшие и вовсе потухшие.

Гарри облизывает пересохшие губы. Что профессор может знать о настоящих вулканах? Малфой ведет рукой по листу, и желание грохочет у Гарри внутри, так и норовя извергнуться наружу пылающей лавой. И тогда уже ни у Малфоя, и ни у одного человека в Хогвартсе не останется вопросов, в кого же влюблен их герой.

Но Малфой на него не смотрит. Не смотрит совсем. Только на своих слизеринцев. И Гарри ревнует к его каждому взгляду. К Забини, к Гойлу и особенно к Паркинсон. Хотя кажется, что никто из них больше не думает о любви. Погасшие после войны, словно опавшие осенние листья в опустевшем саду. Все их жизненные силы ушли на бесконечные суды и дознавания. И Малфой… он теперь точно такой же. Потухший вулкан. Старый выцветший снимок на странице в пожелтевшем альбоме. И казалось бы, так просто перевернуть страницу, держа двумя пальцами заломанный край. Закрыть и забыть. Убрать в шкаф, запереть, чтобы снова увидеть яркие краски.

Но Гарри не может. Эта выцветшая пастель навечно ослепила его, осыпала сердце серым вулканическим пеплом, и ни Гермиона, ни Рон не в состоянии ничего изменить.

— Гарри…

Карие глаза Гермионы глядят на него с укоризной. Подруга права, он уже слишком долгое время не сводит глаз с тонкого профиля. Но разве Гарри виновен, что самым большим волшебством в магическом мире для него оказался Малфой?

— Прости, я что-то не то…

Гарри смущенно трет шрам, а Гермиона кивает и делает выразительные глаза в сторону Рона, который, к счастью, решил задремать.

Гарри благодарен подруге. Если бы не она, он бы никогда не смог отвести глаз от Малфоя. Он давно потерялся в нем, как теряются путники в лабиринте. Как теряются города под вулканическим пеплом. И больше никогда, никогда…

— Малфой, подожди.

Он снова не смотрит. Даже теперь, когда они один на один.

Пепельные волосы, дымчатые глаза, бледные губы. Словно весь запорошен вулканическим пеплом. Вежливо ждет.

— Не уходи.

Гарри осторожно трогает его руку. Он и сам не знает зачем. Он уже ни на что не надеется. Но просто больше невозможно терпеть. Его равнодушие. Его пустоту. Уж лучше старая добрая ненависть, от которой грохочут вулканы.

Он молчит. Глаза смотрят в землю устало и отрешенно, и Гарри в этом молчании слышится: “Что тебе нужно, герой? Что ты еще забыл у меня отобрать?”

И Гарри пугается — по-детски, отчаянно, — тому, сколько в нем этого безразличия. Степь и выжженный пепел.

— Я… — он оступается, но все же пытается встать у него на пути. — Не уходи… пожалуйста, не уходи.

Малфой замирает и стоит молча — послушный, покорный, такой, от которого не хочется жить.

— Я не был с ней, Драко, послушай. Ну почему ты не веришь? — Гарри кажется, что он сейчас просто заплачет. Обреченными, злыми слезами человека, который, не успев получить, сразу все потерял. — Ты один для меня! Ты слышишь? Один!

Малфой равнодушно кивает, показывая, что он знает, он услышал, он может теперь пройти?

— Мы ничего не успели с тобой. Может, она подумала, что если она будет первой…

Длинные ресницы смыкаются еще плотнее, и Гарри чувствует чужую боль как свою.

— Но для меня… только ты… Ты не веришь?

Резкий поворот головы, и Гарри невольно шагает следом за ним. Не дать уйти, не отпустить.

Первые взгляды, касания рукавами, столкновения пальцев, обжигающие огнем, — все было как в сказке. А потом… нелепо, безумно — рыжие волосы, чуждые губы у самого рта и потерянный, оглушенный взгляд ненавидящих серых глаз.

И Гарри понимает, что теперь он точно бессилен что-либо ему объяснить. Сглатывая тяжелый комок, он чуть отступает, давая пройти. И Малфой идет, безучастно движется, мимо него, мимо его жизни и их бывшей любви.

— Эй ты, хорек!

Гарри резко оглядывается, с трудом подавляя инстинктивное желание прикрыть Малфоя собой.

Рон, сунув руки в карманы, смотрит на них сердито и зло, и Гарри чувствует настоящую боль: его лучший друг так ни о чем и не знает, а теперь ему уже будет не о чем знать.

— Хорек! Я тебе говорю!

Малфой разворачивается к нему. Не поднимая глаз даже на Рона. Застывает в показушно-вежливой позе. И неожиданно Рон смущается этого показного покорства, мнется с ноги на ногу и шумно вздыхает:

— Малфой, в общем, это… Я должен тебе сказать. Все правда. Джинни сама. Гарри тут ни при чем. Я все видел.

Впервые за долгое время Малфой вскидывает на кого-то глаза — стрелки длинных темных ресниц взмывают к самому небу. Он смотрит и смотрит на Рона, словно пытаясь впитать, вобрать в себя то, что услышал.

А Гарри стоит с колотящимся сердцем, забыв, как дышать.

— Гарри… ну в общем, он не знал и не видел… Она специально ждала, когда ты подойдешь. Чтобы поцеловать его у тебя на глазах.

Рону неловко, он еще глубже пихает руки в карманы и кивает на темное небо, на котором сбиваются тучи:

— Как вы думаете, будет дождь?

— Дождь? — это первое слово, которое Гарри слышит от Малфоя за последние две недели. И за это одно он готов расцеловать Рона в порозовевшие щеки.

В стальных глазах начинает разгораться привычное пламя, словно просыпается спящий вулкан, и Гарри счастлив этому просто до слез.

Рон угрюмо кивает и ежится, глядя, как наливается свинцом закатное небо:

— Когда не знают о чем говорить, всегда говорят о погоде.

Сейчас он похож на огромного взъерошенного воробья. Или, скорей, на удода с рыжим встрепанным хохолком. И Малфой неожиданно улыбается, впервые за все это время, и Гарри смотрит и смотрит на эту улыбку. Господи, благослови Рона Уизли.

— Ты ведь не врешь, да, Уизли? — голос у Драко такой севший и сиплый, словно он и в самом деле все эти две недели молчал.

Рон хмуро пожимает плечами:

— Мне незачем врать. Я по-прежнему тебя ненавижу. Просто не люблю, когда так… Даже она. А ты слишком наивный для слизеринца. Очень легко оказалось тебя развести, — приберегает он обидное под самый конец и, развернувшись, медленно бредет по направлению к замку.

А Гарри боится повернуться и просто взглянуть на Малфоя. Боится снова увидеть выжженный пепел и пыльную степь.

— Мне послышалось, или он сказал, что я слишком наивный? Поттер, ты понимаешь, что это война? В которой ты обязан быть на моей стороне!

Сильная рука сжимает, жадно стискивает его плечо, и Гарри улыбается, стараясь загнать обратно больше никому не нужные слезы, — он поверил, он тоже соскучился, он простил! — поднимает глаза, разглядывая низкое небо, острые башенки замка и пики вершин.

— Я всегда на твоей стороне, Малфой. Ты кретин.

Ласковая ладонь вызывает мурашки по шее, нежно зарывается в волосы, и забытый вулкан оживает.

— Я кретин, — послушно повторяет Малфой непривычную фразу и, видимо, чтобы добить, добавляет: — Поттер. Прости.

И снова проводит по шее теплой ладонью, и у Гарри плывет все в глазах. Как и обычно рядом с Малфоем.

Не выдержав, он разворачивается и впервые целует — крепко и твердо, словно ставя печать. Подтверждая, что больше никто не посмеет влезть между ними. Теплые губы, чуть дрогнув, неожиданно ему отвечают и так жадно целуют в ответ, что рванувшийся на волю вулкан бурлит и клокочет, пока, наконец, не заливает пылающей лавой весь мир.

========== «Карета» ==========

Дверь кареты громко захлопнулась. Тех, кого невозможно в госпиталь аппарировать, перевозят вот так — в темных глухих катафалках.

Гарри молча смотрел, как под колесами вздымаются серые облачка. Он до сих пор не мог осознать, что случилось. Его вечный враг и нынешний ненавистный напарник, раздражающий уже только тем, что он был, неожиданно принял предназначенный ему удар на себя. Кинулся под Сектумсемпру, закрывая собой. И пока Гарри сражался и обездвиживал остальных, тихо сполз по стене прямо в осеннюю грязь. Странно, что, увидев лежащее на земле безвольное тело, Гарри первым делом подумал только о том, что по своей доброй воле этот сноб ни за что бы туда не улегся. И только потом пришел страх. Одуряющий, оглушающий своей тишиной.

Кровь на остывшей земле. Много крови.

Копыта фестралов последний раз стукнули по мостовой, и черная карета с темно-синей звездой на боку исчезла за поворотом.

Пока безжизненного Малфоя сгружали с носилок, Гарри все смотрел и смотрел на голубую звезду. Чтобы не смотреть вглубь кареты. Чтобы верить. Звезда — символ жизни.

Наглая змея на звезде обвивала собой длинный посох, и нелепые мысли о том, что этот символ, конечно же, придумали слизеринцы, так же обвивали голову, заслоняя от Гарри всё остальное. Иногда лучше не думать.

— Гарри.

Луна мнется у двери в палату. Белоснежные локоны, белый халат. Глаза смотрят в пространство, словно привычно видя сразу два мира.

— Вы с ним не очень-то ладили, верно?

— Что… — голос внезапно сорвался. — Что ты имеешь в виду?

— Просто… Ты думай только об этом. Может быть, так тебе будет легче, — Луна смотрит куда-то через него, и Гарри рассеянно понимает, что только так и можно сообщать о плохом. Не видя, кому ты и что говоришь.

— Гарри, прости. Мы не смогли. Он потерял слишком много крови.

Он не хочет слышать. Не хочет. Не будет.

Гарри молча смотрит на отсутствующие глаза. Как Луна умудрилась стать колдомедиком? Как, с ее привычкой смотреть сквозь все зеркала, ей удается лечить пациентов, не путать диагнозы и правильно выписывать назначения?

Вот и сейчас Гарри уверен: она просто ошиблась. Малфой просто не мог. Это ведь все та же проклятая Сектумсемпра, — на это ненавистное заклинание у него должен был выработаться иммунитет.

— Мне очень жаль.

Кому Гарри врет? Луна — прекрасный доктор. И даже если она не смогла… Гарри не может думать, что именно она не смогла. Он просто не хочет думать об этом.

Лучше он вспомнит о том, как скотина-Малфой утром увел у него из-под носа последнюю кружку кофе. Да, так гораздо, гораздо лучше.

Сизые больничные стены словно давят и давят на мозг, сужаются, зажимают, стискивают между собой пониманием, что никогда больше, совсем никогда… Да пусть эта слизеринская сволочь пьет его кофе хоть литрами. Гарри вовсе не жалко.

— Гарри, воды? — рассеянные голубые глаза наконец-то останавливаются на его лице. — Я думала, вы с ним не очень…

— Не… не очень.

Стены качаются. Луна кивает, словно услышав в его странном ответе что-то понятное только ей.

— Тогда тебе будет не слишком больно. По крайней мере, я на это надеюсь.

Не слишком. Не слишком.

Теперь падает потолок. Почему так трудно дышать, когда сдавлены стены?

— Просто выпей. Вот увидишь, тебе полегчает.

Конечно же полегчает. Если заглянуть внутрь себя, то и не больно совсем. Там просто больше нет ничего. Вообще ничего не осталось, словно Малфой был тем, что внутри. Сердцем, легкими, печенью. Кровью, текущей по жилам. Отравляющей мозг черной кровью. А теперь из черного — только пустая карета. Крови нет, и внутри пустота. Утром, вечером, днем. Серыми однотонными днями.

Один день очень похож на другой, если ничего в них не бесит. Гарри больше не больно. Пустота не умеет болеть.

“Два таких сильных мага… Вы нам оба нужны в одной связке. Вы просто обязаны вместе сработаться”.

Вот и сработались.

Шеклболт устало трет переносицу:

— Гарри, пойми, это не может так продолжаться. Уже месяц прошел, а ты… Это ненормально, пойми. Всю жизнь он тебе был никем. Два года подряд вы ко мне бегали с докладными, умоляли вас развести. И вот ты внезапно съезжаешь с катушек.

Гарри кивает. Вежливо, чопорно. Он понимает Шеклболта. Он с ним даже согласен. Малфой ему действительно был никем. Всю жизнь был никем. Всю его жизнь.

— Ты просил. Мы сработались. Я больше не умею один.

Голос у Гарри хриплый и низкий. Говорят, алкоголь здорово портит связки.

— Я ухожу.

Заявление белым парусом падает в центр стола.

— Гарри, зачем… Постой, ну куда ты уходишь…

В никуда. Вслед за Малфоем.

Кингсли растерянно хмурится, словно услышав его темные мысли, и безнадежно машет рукой. Невилл, Рон, Симус, — в их взглядах сочувствие и непонимание. Друзья тоже не могут понять, что с ним случилось. Никто не может понять.

Одна Гермиона.

Она приходит к нему вечерами и даже не пытается отобрать огневиски. Просто прижимает к себе и позволяет словам течь, как реке.

— Я ненавидел его с самой школы.

— Я знаю, Гарри, я знаю.

— Ты знаешь, он отравил всю мою жизнь. Я и сейчас ненавижу его. Кажется, еще больше, чем раньше. А помнишь, как мы его застали в Запретном лесу?

Гермионины пальцы с силой сжимают плечо, даря чувство поддержки. Еще бы не помнить, — она слышит это всё в сотый раз. Но Гарри так легче. Слово за словом. Глоток за глотком.

— Он мой напарник. Он мой враг, Гермиона… Ты понимаешь? Он мой…

Нужное слово в ненужный момент виснет в воздухе и неожиданно рушит всё. “Мой”. Река разбивает опору, мост падает вниз. Закрыв руками лицо, Гарри неожиданно всё понимает. Малфой просто его. Всегда был его. А теперь его нет. И у Гарри нет и больше не будет. Ничего своего.

— Гарри.

Луна стоит у двери в палату. Белоснежные локоны, белый халат. И призрачная улыбка.

— Он очнулся. И первым делом просил тебя к нему не пускать. Значит, с ним теперь все в порядке, и ты вполне можешь войти.

Гарри тупо смотрит на Луну. Как запутался в ее волосах солнечный луч. Как кусочек улыбки дрожит на щеке.

— Кто очнулся?

Луна рассеянно глядит на него и внезапно смеется:

— И это меня называют странной? Гарри, ты сидишь тут уже третий день. Ты забыл, для кого здесь сидишь?

“Для кого здесь сидишь”. Так могла сказать только Луна.

Он сидит для Малфоя. Вся его жизнь для Малфоя. И не только она.

— Гарри? Идешь?

Гарри кивает и медленно поднимается. Остатки ужасного сна все еще пытаются утащить его в другую реальность, в которой кончена жизнь, но он постепенно осознает — всё это было с ним где-то там.

А здесь и сейчас Малфой наконец-то очнулся. Совершенно живой и привычно нахальный:

— Я же просил! Никаких идиотов. Могу я хоть здесь от него отдохнуть?

Вот только его глаза смотрят на Гарри напряженно и жадно. И он поправляет рубаху, стыдливо скрывая рубцы на груди, поспешно возит ладонью по волосам, пытаясь зачесать челку назад. Как будто его дурацкие волосы могут сейчас значить хоть что-то. Хоть что-нибудь.

Он живой.

— …Мало мне его в Аврорате, так еще и сейчас отдохнуть не дает. Я требую главврача, я требую оградить меня от этого…

Гарри коротко всхлипывает и падает перед ним на колени. Вжимается лбом в худое плечо, втягивая в себя запах крови и лекарственных трав, тянет к себе, и Малфой неожиданно затыкается. И дышит надсадно и тихо. Так тихо, что слышно, как вяло бьется в окно поздняя муха.

— Поттер? — и теплые пальцы в волосах. И дрогнувшим голосом: — Гарри? Ты что?

Помотать головой, чтобы хоть как-то унять текущие слезы и сдержать подлый всхлип. И совсем уже шепотом:

— Я тебя ненавижу, Малфой. Как же я тебя ненавижу.