Читаем Игра по-крупному онлайн бесплатно

1.

В один из ясных апрельских дней, когда с крыш поселка с коротким шелестом съезжали подтаявшие снежные шапки и хлопались у дымящих на солнце завалинок, когда вскрипывали стропила и казалось, что дома расправляют плечи после затянувшейся зимы, -- в один из таких дней, бело-голубой и ветреный, Володька Веш-кин подошел к окну, чтобы открыть коту форточку, и увидел на участке соседей рослого парня в ватнике, который не спеша утаптывал сапогами снег возле забора. Приглядевшись, Вешкин узнал в нем младшего сына Фирсовых, про которого говорили, что он сидит в тюрьме.

Вешкин впустил кота, но форточку закрывать не поспешил, а, наоборот, чуть склонившись к узкой, дышащей прохладой амбразуре, стал наблюдать за соседом.

Закончив утаптывать снег, младший Фирсов принес из дома рулетку и, закурив, принялся что-то размечать, вбивая в землю ломкие мерзлые колышки.

-- Нюра!.. -- негромко позвал Вешкин жену, отворачиваясь от форточки. -- Иди сюда!..

-- Чего? -- Нюра прошла босиком по ковру и встала рядом с мужем. -- Игорь, что ли, вернулся?.. -- приглядываясь, сказала она.

-- Ага, он...

-- А сколько у него было?

-- Не знаю. Зойка говорила вроде два. Или полтора. Не помню.

-- А может, по амнистии? -- предположил Вешкин и закурил. Он конспиративно выдохнул дым внутрь комнаты и вновь прильнул к форточке.

-- Чего-то там копается, меряет. -- Нюра то поднималась на цыпочки, то сгибалась, выбирая удобное место для обзора, но тесные переплеты двойных рам и белые коробочки охранной сигнализации, наклеенные на стекла, мешали ей держать в поле зрения расхаживающего по участку соседа, и она вернулась на кухню. -- А то сходил бы, -- предложила она мужу. -- Сосед все-таки...

-- Сосед... -- Вешкин прикрыл форточку, но от окна не отошел. -- На одном солнце портянки сушим. У нас таких соседей -- полпоселка. Как деньги нужны, так все соседи. Тебе Крягин-то еще не отдал? -- вспомнил он.

-- Нет. Обещал в мае, как с дачников получит...

-- Ага. Жди больше, -- кивнул Вешкин, -- пропьет и все дела. -- Он курил, стряхивая пепел в банку из-под селедки и водил головой, выглядывая Фирсова-младшего. -- Чего-то строить собирается... Или копать? Может, грядки намечает? Так еще рано...

-- Строить... -- недоверчиво произнесла Нюра. -- Кто им разрешит строить? У них ведь дом как дача записан?

-- Не знаю. Наверное. Нет, скорее всего, грядки размечает.

-- А он вроде не в тюрьме был-то, а на "химии", -- сказала Нюра, ополаскивая под краном руки. -- Чего он там -- девку, что ли, задавил?

-- Вроде того.

Нюра с Володей порассуждали еще немного о семье Фирсовых и сели обедать.

Когда Вешкин вышел под вечер на улицу, чтобы спустить с цепи Джека и запереть калитку, Фирсова на участке уже не было, а на входной двери их домика висел замок.

На следующий день Игорь Фирсов появился вновь, и теперь он возился с бревнами, обрезками шпал и брусками, которые вытащил из сарая. Вжикала пила, стучал топор, и Вешкин, надев на босу ногу сапоги, пошел на разведку.

Вернувшись, он хлебнул из банки холодного чаю, заправленного лимонными дольками, и озабоченно заходил по дому.

-- Ну, чего? Чего? -- нетерпеливо спросила Нюра.

-- Теплицу собирается строить...

-- Теплицу? Во, дает! Большую?

-- Да нет, -- махнул рукой Вешкин, -- метров пять в длину.

-- Ну, пусть строит, чего же... А что ростить будет, не говорил?

-- Крутит чего-то. Говорит, рассаду, а потом огурцы.

-- Рассаду. -- Нюра задумалась. -- Рассада-то, бабы говорили, не худо на рынке идет. Надо только знать, как ростить...

-- А-а. -- Вешкин плюнул в раковину. -- Ничего не получится... Копеечное дело. Огурцы -- смысл есть. -- Он открыл кран и смыл плевок. -- Сколько мы с тобой первый год на огурцах взяли? Рублей шестьсот?

-- Сейчас скажу. -- Нюра пошла в комнату и захлопала дверцами полированной стенки.

-- Ну, примерно, примерно! -- нервно поторопил ее Володька. -- Рублей шестьсот взяли?

-- Зачем примерно? -- упрямилась Нюра. -- Я сейчас скажу точно. У меня все записано. -- Она принесла тетрадь в грязноватой клеенчатой обложке, надела очки, села за стол и принялась листать страницы, поплевывая на пальцы. -- Так... Лук... Петрушка... Тюльпаны... Морковь... Гладиолусы... Ага! Вот. Огурцы малосольные. Пожалуйста: пятьсот восемьдесят два рубля. Из них -- триста на Некрасовском, двести на нашем рынке и на восемьдесят два рубля дачникам. У меня все записано...

Вешкины жили в большом двухэтажном доме, выстроенном Володькиным отцом сразу после войны, и последние лет пять-шесть жили справно и дружно: Нюра не пила вовсе, а Володька пил два раза в год -- на Новый год и в июле, на свой день рождения. Но пил запойно и одиноко. Зная график мужа, Нюра заранее заказывала через подружек на базе несколько ящиков сухого вина, ставила их в кладовке под лестницей и собственноручно наливала мужу не больше стакана в час, пытаясь, правда, хитрить и разбавлять вино боржомом, как научил ее знакомый доктор. На время запоя Володька переселялся в комнатку с окнами на речку, где стояли кровать, тумбочка, стул, ночное ведро с крышкой, клал в банку с водой вставную челюсть и выходил из комнаты только в том случае, если Нюрка не отзывалась на стук кулаком в стенку. Отпив свое, Володька плелся в баню, сбривал седую щетину и несколько дней ходил мрачнее тучи, выблевывая за сараем желчь, морщась и держась за живот. Июльский запой бывал короче январского: мешали расслабиться дачники и хозяйственные дела -- надо было поливать огород, рыхлить и подкармливать цветы, зелень, морковку, собирать и засаливать в бельевых баках огурцы, закрывать и открывать пленку на грядках, растению ведь не скажешь: "Потерпи, братец, у меня запой" -- захиреет растение, и не будет тебе калыма. Но то, как пил Володька теперь, не шло ни в какое сравнение с тем, как пили они с Нюркой раньше. Родная Володькина мать не пускала их на порог, боясь, что сын со своей женушкой утащат все, что под руку подвернется. И тащили -- было дело. Скитались по домам отдыха и санаториям, где Вовка устраивался сантехником или кочегаром, а Нюрка -- посудомойкой или рабочей на кухне. Спали на одной койке, просыпались в кустах и канавах -- весь поселок знал об их развеселой жизни, пили одеколон и аптечные настойки, Нюрку здоровенный мужик -- случайный собутыльник -- тащил за косу в лес, приставив к шее нож, пьяный Володька лежал в это время под кустом, облепленный комарами.

Потом умерла мать -- сухонькая старушка, торговавшая до последних дней зеленью и цветочками у станции. Двухэтажный дом о десяти комнатах. Шестнадцать тысяч на книжке. Немецкие столовые сервизы на чердаке, сукно, хромовые сапоги, тряпки, облигации. Вовка -- единственный наследник. Разлюли малина!.. И тут Вешкины дали звону. Дом ходил ходуном, дачники разъехались, не вынеся ночных оргий поселкового масштаба. Чуткий на поживу и скорый на подъем люмпен тянулся к веселому дому аж с других веток железной дороги, шел пешком и ехал на попутных машинах. Хозяева наливали каждому, кто скорбел о кончине матери и поздравлял с получением наследства. Скорбящие и поздравляющие шли толпами, клялись в любви и вечной дружбе, оставались ночевать в доме, сараях и на огороде, надеясь дотянуть до обещанных сорока дней, и услужливо выполняли любые мелкие поручения. Нюрка в малиновом бархатном халате, найденном в сундуке, плясала на столе цыганочку, рвались гитарные струны, рыдала гармонь, сорокалетний Володька тискал начинающих проституток и сорил мелкими деньгами.

Однажды среди ночи загорелся сарай, прибежали соседи, из сарая выскочила пьяная Нюрка, на ходу надевая комбинацию, за ней -- неизвестный мужик в пиджаке на голое тело; еще одного мужика, тоже незнакомого, нашли задыхающимся на полу. Нюрка оправдывалась тем, что вышла ночью в уборную и перепутала двери. Люмпен гоготал...

Вешкин выгнал всю гоп-компанию, запер дом, избил Нюрку, потом поимел ее, а под утро выставил за дверь, дав бутылку водки на опохмелку.

Они развелись.

Попьянствовав до осени в узком кругу, Вешкин обзавелся сожительницей -- учительницей начальных классов Валентиной, которая преподавала в соседнем поселке.

Нюрка, по слухам, жила у своей тетки в Ленинграде и работала в магазине. Не пила.

На Троицу Володька с Валентиной пошли на кладбище к его родителям и встретили там Нюрку. Она поправляла на могиле цветочки. Валентина развернулась и сначала быстро, а потом все медленнее и медленнее пошла к выходу с кладбища. Когда она не вытерпела и оглянулась, Володя с Нюрой сидели на лавочке и мирно беседовали.

Жизнь, которую, вновь сойдясь, начали Вешкины, выгодно отличалась от прежней. Из остатков материнского наследства они купили югославскую мебель, справили добротную одежду и, пустив новых дачников, с жадностью набросились на запущенный огород, надеясь вернуть ему былую прибыльность. Они сажали картошку, огурцы, помидоры и зелень, пытались разводить смородину и малину, растили георгины и один год даже держали кур и кроликов. Былые друзья, пытавшиеся "раскрутить" Вешкиных принесенной с собой поллитрой, уходили ни с чем и зло цедили сквозь зубы: "Куркули чертовы! Ну ладно, мы это запомним!.."

-- Иди, иди, -- ворчал вслед Вешкин. -- Алкаш хренов. Аптека еще работает -- успеешь.

Потом Вешкин выстроил просторную -- метров пятьдесят квадратных -- теплицу, установил в подвале дома котел, провел в теплицу трубы и занялся выгонкой тюльпанов к восьмому марта. Поселок заволновался. Теплички и парники были у многих -- деревянный каркас, обтянутый пленкой, -- но в них зрел продукт для себя -- огурцы, помидоры, редиска, и возить эти крохи на рынок считалось пустой затеей -- лучше перебраться на лето в сарай и сдать дом дачникам, это верная тысяча. А еще лучше -- настроить втихаря сарайчиков и пустить эту площадь в оборот. Это дело! А тюльпаны на рынок возить -- нет, это спекуляция. Нетрудовые доходы. Нам лишнего не надо -- грядка с закусью есть, и порядок. А на магарыч мы с дачников получим... "Эти-то! -- говорили про Володьку с Нюркой. -- Такую домину имеют, и все им мало! Вот она -- жадность. Говорят, мать им двадцать тысяч оставила -- все цветами спекулировала, да они с Нюркой на тюльпанах и дачниках десять за сезон имеют. Детей нет, кому все это оставят?.."

-- Пусть косятся. -- Поскрипывал новым кожаным пальто Вешкин. -- Когда мы по канавам валялись, все были довольны -- хуже них кто-то есть, а теперь -- "куркули". Ничего, у меня все по закону. И трехи до получки не сшибаю...

-- Конечно, -- шла рядом Нюра с новой сумочкой на руке. -- Я вон вчера пошла в магазин и купила что хотела. Копейку, как раньше, считать не надо. Захотела куру -- купила куру, увидела масло финское -- взяла пять пачек, чтоб сто раз не ходить. А кто им мешает? На рынок им, видите ли, стыдно, не приучены. А что рынок? Там такие же люди, как все, только трудятся, а не водку пьют...

-- Чужие деньги все считать умеют, -- поглядывал по сторонам Вешкин. -- Ты свои заработай.

Теперь Володька с ноября по май кочегарил на зимней базе отдыха, а к лету брал расчет. Нюра, вновь похорошевшая к своим сорока пяти, управлялась зимой с домашним хозяйством, а летом пропадала на огороде и рынке, который, к ее радости, неожиданно выстроили возле вокзала.

-- Нельзя же, Анна Павловна, так себя не щадить, -- однажды укорила Нюру пожилая дачница, недавно похоронившая мужа. -- Ведь вы с утра до вечера на ногах. И Володя тоже. Я сейчас в магазин иду, купить вам молока?..

Вскоре она стала готовить Вешкиным еду, помогать Нюре по хозяйству и делала это неплохо, пользуясь в ответ правом жить на даче с ранней весны до поздней осени, оплачивая при этом лишь три летних месяца. Прямую плату, которую предложила ей Нюра, она отвергла. Евгения Устиновна -- так звали дачницу -- не брезговала присмотреть и за Володькой, когда он находился в плановом июльском штопоре.

-- Попейте, Володя, кваску, я вот домашнего сделала. Попейте, попейте, это лучше, чем ваше вино. Я к Нюре заходила, у нее все в порядке. Сейчас салат допродаст и придет. Сегодня укроп хорошо шел...

-- Так я сейчас встану, -- мычал Володька, -- и еще нарву.

-- Не надо, не надо. Нюра сказала, на сегодня хватит. Лежите...

-- Устиновна, налей соточку, -- канючил он.

-- Нет-нет, это только Нюра. Вы есть не хотите? Может, огурчика малосольного принести?

Возвращалась с рынка Нюра и первым делом шла проведать Володьку: "Ну, как тут мой ребеночек? Еще не выходился? Пора, Вовочка, пора. Ты уже двенадцатый день пьешь. Хватит, мой хороший, хватит. Пора за дела браться..."

Вешкин выпивал долгожданный стакан, закуривал, интересовался выручкой и вновь падал в койку. Нюра, вздохнув, пересчитывала в комнате деньги, потом мыла руки, обедала и, покалякав немного с Евгенией Устиновной, шла на огород, заглянув предварительно к Вовке -- как он там, не свалился ли с кровати, погасил ли окурок?

Нюра быстро отвадила от дома былых собутыльников, а после того, как они с Володькой повторно зарегистрировали брак, стала приглашать в дом людей полезных и интересных, которых они щедро угощали, не притрагиваясь к вину сами, ссужали при необходимости деньгами и одаривали мелкими, но приятными гостинцами: банкой растворимого кофе или икры, букетом гладиолусов с грядки или тюльпанов из теплицы. Случалось, что за овальным югославским столом с тонкой нитью латунной окантовки в один день, сменяя друг друга, закусывали начальник милиции, председатель поселкового совета, главврач больницы, ветеринар, товаровед с продбазы и бригадир колхозного рынка. И все уходили довольные, обещая в тяжелую минуту помощь, заступничество и дружеское участие.

-- Слышала, что Иван сказал? -- проводив гостя, приглушенно говорил Вешкин. -- Никто нам теплицу не запретит...

-- А я не поняла, -- убирала в сервант посуду Нюрка, -- что он про пятнадцать метров говорил? Какие пятнадцать метров?..

-- Это в садоводствах, -- махал рукой Володька. -- Не больше пятнадцати квадратных метров на семью. А у нас дом частный, на нас ограничения не распространяются. Хоть сто метров теплицу делай.

-- А чего он говорил, что пишут на нас? Кто писать-то может?

-- Да пусть пишут, -- морщился Вешкин. -- Сказано тебе -- живи спокойно. Ты бутылку-то ему дала с собой?

-- А как же! Все, как ты сказал!..