Читаем Игорь Северянин онлайн бесплатно

Игорь Северянин — один из самых загадочных поэтов Серебряного века. Его яркие «поэзы», его необычный язык, его вкусы и манеры широко обсуждались критиками и читателями. «Певец пошлости», любимец женщин, утончённый эстет или настоящий, детский талант? Кем был неподражаемый Игорь Северянин? В 1910-е годы мало кто мог сравниться с ним по степени известности и славы. Его книги выходили неслыханными тиражами, его чтение гипнотизировало толпу, на его поэзоконцерты ломилась публика...

Но позже он был почти забыт. А когда его имя вернулось в литературу, вновь возник вопрос, в чём секрет притягательности его личности и таланта. Кто он — Неведомый паяц? Король поэтов? Интересный, яркий и необычный поэт-новатор или невольный пародист? Всё чаще подобные дискуссии сводились к поиску разрушительных противоречий, закрывающих Игорю Северянину путь к читательскому признанию, лишающих его достойного места в литературе.

Тем более любопытно, что для великих современников поэта с выходом книги Игоря Северянина «Громокипящий кубок. Поэзы» 4 марта 1913 года таких вопросов не возникало. Северянина приветствовали Александр Блок, Валерий Брюсов, Зинаида Гиппиус, Осип Мандельштам, Владислав Ходасевич, Иванов-Разумник, Николай Гумилёв, Александр Измайлов и др. Гумилёв оценил книгу как «культурное событие», Фёдор Сологуб назвал её «нечаянной радостью», известный критик Измайлов — «счастливым чудом». В дневнике Блока 25 марта 1913 года появилась запись: «Мы в “Сирине” много говорили об Игоре Северянине, а вчера я читал маме и тёте его книгу (“Громокипящий кубок”). Отказываюсь от многих своих слов, я преуменьшал его, хотя он и нравился мне временами очень. Это настоящий, свежий, детский талант...»

Весть о новом поэте дошла до Алексея Максимовича Горького на Капри. Обеспокоенный, «как бы достать книги Игоря Северянина», он шлёт 4 апреля 1913 года настойчивую просьбу Варваре Шайкевич: «Весьма заинтересован “футуристами”, в частности, Игорем Северянином, коего Сологуб, — он же старикан Тетерников с бородавкой — именует “гениальнейшим поэтом современности”». Даже Велимир Хлебников, называвший Северянина «Усыплянином», в письме Михаилу Матюшину в апреле 1915 года сообщал: «Для меня существуют 3 вещи: 1) я; 2) война; 3) Игорь Северянин?!!!» Единомышленники Северянина сочли, что Сологуб «приветил» Игоря Северянина тогда, когда «это сделала уже толпа издателей и ручеёк курсисток». В признании Сологуба, по мнению Давида Бурдюка, не было «никакого открытия нового светила. На небе русской литературы всем очевидная горела звезда первой величины».

Как заметил Иван Алексеевич Бунин, имя Северянина «знали не только все гимназисты, студенты, курсистки, молодые офицеры, но даже многие приказчики, фельдшерицы, коммивояжёры, юнкера...». В поэме Бориса Пастернака «Спекторский» (1925—1931) есть автобиографические строки, говорящие о популярности поэта:

Игорь Васильевич Лотарев родился 16[1] (4) мая 1887 года в Санкт-Петербурге.

Так писал Игорь Северянин в одном из своих ранних стихотворений, подчёркивая предопределение своего поэтического, духовного поприща. Мотивы весны, мая, сирени щедро рассыпаны по его стихам ранних лет. Таково олицетворение жизненного расцвета, красоты, любви, поэзии, будущего, к которому он был устремлён. Напротив, воспоминания об ушедшем, о прошлом ассоциировались у Северянина с «уснувшими вёснами». Именно так был назван цикл мемуарных очерков о Фофанове, Брюсове, Сологубе, Игнатьеве, Чеботаревской, написанных в 1920—1930-х годах. Фактом своего рождения в весеннем месяце мае он соизмерял свои взлёты и разочарования, победы и потери: «Я коронуюсь утром мая...» (1908), «Весенний день горяч и золот...» (1910) и др.

Так и в цитированном выше стихотворении «Измена мая» (1908) поэт, оглядываясь в недавнее прошлое, обвиняет его в том, что оно «не блестело лаской»:

Что же имел в виду молодой поэт, оплакивая измену мая? Многие сведения о детстве и юности, о родителях он сообщил нам в своей «поэме детства» «Роса оранжевого часа» (1923). Уже зрелым человеком тридцати шести лет поэт вспоминал детские переживания, долгие разлуки с матерью, одиночество.

Семейная жизнь его родителей не заладилась: сказалась разность возраста, положения и характера. Отец поэта — Василий Петрович Лотарев (1859—1904) — окончил Главное (Николаевское) инженерное училище в Санкт-Петербурге (Инженерный замок) (трёхлетний курс) и дослужился до чина штабс-капитана 1-го Железнодорожного батальона. Он был внуком крестьянина «царёвой» деревни Александровского уезда Владимирской губернии, ушедшего на заработки в город. Северянин так пишет в «поэме детства»:

Пояснением к этим строкам служат сведения о том, как дед преуспел в делах настолько, что записался в мещанское сословие и смог отправить четырёхлетнего внука Василия вместе со старшими — сестрой Елизаветой и братом Михаилом в немецкий пансион в Ревеле, где они в совершенстве выучили немецкий и французский языки.

Изложено довольно точно. В послужном списке В. П. Лотарева есть запись от 27 августа 1884 года о прикомандировании его к 3-му Сапёрному батальону, куда он и прибыл 15 января 1885 года. Здесь же содержатся сведения о неудачной попытке В. П. Лотарева сдать в августе того же года экзамены в Николаевское инженерное училище. «По невыдержании приёмного экзамена предложено явиться в Главное инженерное управление. Приказом по Инженерному корпусу от 16 февраля 1886 года за № 6, прикомандирован к 1-му Железнодорожному батальону».

Затем он (уже после рождения сына) был зачислен в этот батальон и в августе 1888 года «пожалован орденом Св. Станислава 3-ей степени». Отмечен и двухмесячный заграничный отпуск с 16 января 1888 года, но, судя по записи, офицер вернулся на месяц раньше срока. Однако суждения о «донжуанстве супруга», записанные со слов матери — «вдовы замужней, всё отдавшей мужу — и положенье, и любовь», — документального подтверждения, вероятно, не имеют.

Мать Игоря — Наталья Степановна, урождённая Шеншина (1846—1921), дочь предводителя дворянства Щигровского уезда Курской губернии, происходила из старинного дворянского рода, к которому, по семейному преданию, принадлежали Николай Карамзин и Афанасий Фет. Особую гордость Северянина вызывало родство с «доблестным дедом» Карамзиным: «Что в жилах северного барда / Струится кровь Карамзина» («Поэза о Карамзине», 1912). Давид Бурлюк писал даже о внешнем сходстве поэта с Карамзиным, замеченном им при первой же встрече: «Запрятавшись за красный тяжёлый штоф завес, ещё теплятся свечи, и при их бледных всплесках предо мной высокомерное взнесённое к потолку лицо мучнистого цвета, со слегка одутловатыми щеками и носом. Смотришь, нет ли на нём камзола. Перед тобой Екатерининский вельможа. Северянин сам чувствовал в себе даже наружные черты восемнадцатого века, недаром он несколько раз напоминал о родстве с Карамзиным. Не беспочвенно и его стремление выразить эти чувства в утончённых “галлицизмах”. И только такой поэт мог возникнуть в Петербурге». В автобиографической поэме «Роса оранжевого часа» Северянин упоминает среди людей, бывавших в доме его родителей, сына Карамзина.

Поэт Вадим Баян (Владимир Сидоров) вспоминал столкновение Северянина и Маяковского: «Как известно, Северянин гордился прадедом Карамзиным и даже посвятил ему стихотворение, в котором были строки (вторая заключительная строфа стихотворения. — В. Т., Н. Ш.-Г.). Однажды Игорь машинально замурлыкал эти строки. Маяковский тут же перефразировал их и в тон Северянину басово “процедил” более прозаический вариант:

Этот намёк на “гастрономическую” поэзию Северянина и на частое посещение поэтом ресторана новой гостиницы “Астория” в Петербурге покоробил Игоря, он нахмурил брови, вытянул лицо и “с достоинством” обратился к Маяковскому:

— Владимир Владимирович, нельзя ли пореже пародировать мои стихи?

Маяковский, широко улыбаясь, не без издевательства сказал:

— Игорь, детка, что же тут обидного? Вы посмотрите, какая красота! Ну, например...

И тут же сымпровизировал какую-то новую ядовитую пародию на стихи Северянина. Игорю ничего не оставалось, как примириться с этим “неизбежным злом” и в дальнейшем встречать подобные пародии улыбками».

В первый раз Наталья Степановна была замужем за овдовевшим генерал-лейтенантом Григорием Ильичом Домонтовичем, который был, по словам Северянина, почти в два раза старше жены.

Северянин дорожил своим родословием и не преминул соединить его с родом Домонтовичей, которые вели свою историю издалека:

От первого замужества у Натальи Степановны была дочь Зоя (1875—1907), двенадцатью годами старше Игоря. По сестре Северянин считал своими родственниками также выдающуюся певицу Евгению Константиновну Мравинскую (сценическое имя — Мравина) и дипломата Александру Михайловну Коллонтай (Шурочку Домонтович) — их имена, а также имена братьев и сестёр матери и отца он включил в список под названием «Родственники и родственнички».

Второй муж Натальи Степановны — Василий Петрович Лотарев, отец Северянина, — оказался на 13 лет её моложе. О знакомстве Натальи Степановны с Василием Петровичем Лотаревым поэт рассказывал со слов матери. История их встречи на Рижском взморье выглядела сюжетом из «Героя нашего времени». Принятый в доме ещё при Домонтовиче, поручик Лотарев вскоре после смерти генерала женился на вдове.

Отец получил известие о рождении сына на службе и «Прислал привет отцовский в зыбку. / Шалишь, брат: Игорь — не Егор!».

Поздний ребёнок был окружён няньками и боннами. В 1887—1895 годах Игорь жил в Петербурге. Раньше, чем читать, он научился петь. С детства слывёт «заправским меломаном», бывает в Мариинском театре, где блистала Евгения Мравинская, в консерватории, Театре Народного дома императора Николая II, Театре музыкальной драмы, нередко запоминает любимые арии и напевает их так, что взрослые удивляются его слуху. В гостях у матери часто бывали литераторы, художники, музыканты, и Северянин не раз вспоминал эту пору как время восторгов и музыки, время, когда он стал поэтом.

Увлечение музыкальной и литературной классикой составило «образцовые основы» жизни и творчества Северянина. Игорь Северянин напишет о ярком впечатлении, которое произвели на него оперы «Рогнеда» Александра Серова и «Князь Игорь» Александра Бородина, поставленные в 1895—1896 годах в Мариинском театре с участием Фёдора Шаляпина: «Обе эти оперы — русские оперы! — очаровали меня, потрясли, пробудили во мне мечту, — запела душа моя. Как всё было пленительно, как небывало красочно: мягкий свет люстр, бесшумные половики, голубой бархат театра, сказочная сцена с витязями, лошадьми, Кремлем Путивльским, киевскими лесами дремучими, пещерой Скульды — и такая большая, широкая, высокая, глубокая! Вокруг, в партере, нарядно, бархатно, шёлково, душисто, сверкально, притушенно-звонко. <...> Сладко кружится голова. Как не пробудиться тут поэту, поэтом рождённому?.. Лучшей обстановки и не выдумаешь».

Почти о тех же «мечтах о детстве» он писал в 1912 году: