Читаем Игнач Крест онлайн бесплатно

Глава XI. «Славен будет град сей средь всех градов русских…»

Был погожий февральский день 1238 года от Рождества Христова, или, как считали тогда на Руси, лета 6746-го от сотворения мира. Мороз слегка пощипывал, но солнце уже грело, вызывая желание подставить лицо под его яркие лучи. Впрочем, маленькой группе людей, работавшей на льду у низкого берега Ловати, было не до того. С первого взгляда их можно было принять за родичей. Двое были высоки ростом, русоволосы и голубоглазы, с малиновым румянцем, особенно заметным на еще по-зимнему белой коже. Они одновременно с громким уханьем ударяли пешнями* лед, пробивая колодчики*. Лед трескался и разлетался сверкающими серебристыми осколками, открывая темные пятна густой холодной воды.

* П е ш н я - тяжелый лом на деревянной рукоятке, которым долбят лед, мерзлую землю.

* К о л о д ч и к - узкий маленький колодец, лунка.

Невдалеке столь же белокурая и синеокая боярышня* Александра, распахнув соболий кожух, крытый тяжелым зеленым сукном, сбросила прямо на снег нарядную шапку с меховой оторочкой и тоже била по льду пешней, делая прорубь. Светло-русая коса, заплетенная низко на затылке, вздрагивала при каждом ударе. Целая вереница таких колодчиков, расположенных на расстоянии десяти - пятнадцати шагов друг от друга, уже тянулась вдоль берега Ловати. Рядом присел на корточки узколицый худощавый юноша - чернец* Юрьева монастыря Афанасий. Он изредка поглядывал из-под надвинутого низко на лоб черного клобука*. Подобрав полы рясы, он насаживал живцов на большие крючки, прикрепленные к толстой короткой леске короткого же тяжелого удилища. Водил его рукой* в этом важном деле небольшого роста юркий мужичок с обветренным лицом, коротким прямым носом и глубокими морщинами, причудливо пересекавшими лоб и щеки, исчезая в седой бороде, как тропинки в густом лесу. Обут он был в меховые сапоги из оленьих шкур, раздобытых им у далеких поморов в полуночных землях. Перехватив взгляды, которые Афанасий исподлобья бросал на боярышню, и хитро прищурив свои выбеленные солнцем голубые глаза, правда уже не такие яркие, как у двух его верзил сыновей, Игнат Трефилыч направлял действия инока, стараясь не очень показывать свое превосходство многоопытного рыбака, зато смущая грубоватыми шутками.

* Б о я р ы ш н я (боярична) - незамужняя дочь боярина, как боярич - сын боярина.

* Ч е р н е ц - монах.

* К л о б у к - головной убор в XII - XIII вв. в виде колпака; любая шапка.

* В о д и т ь р у к о й - руководить.

- Понятно… Где сердце лежит, туда и око бежит… - сказал он, слегка понизив голос, чтобы не услышала Александра, но тут же перебил сам себя: - Ну вот, расселся, словно рак на мели! Давай вводи удилище в колодчик, - скомандовал Трефилыч неожиданно высоким голосом. - Осторожно! Наклоняй, вводи под углом! Ишшо!

Когда удилище вместе с живцом и леской уткнулось в дно, Трефилыч закрепил другой его конец во льду большим железным костылем.

Тут же стояли нарядные сани, запряженные парой холеных серых в яблоках лошадей. Боярские холопы Митрофан и Евлампий зашивали в рогожи большими деревянными иглами огромных, похожих на бревна саженных налимов с оливково-зеленым туловищем, испещренным черно-бурыми пятнами, и складывали их в сани. Богатырь Евлампий был чуть ли не на голову выше своего достаточно крупного напарника. В дешевой медвежьей шубе, большой и грузный, он сам походил на медведя, которому тайно поклонялся, как, впрочем, и языческому богу Волосу*, а заодно и христианскому святому Власию, который, говорят, тоже зверей охраняет. Митрофан был значительно моложе Евлампия. С темными бровями вразлет, с зоркими серыми глазами, прикрытыми длинными белесыми ресницами, в ладном кожушке, отороченном белым заячьим мехом, он больше походил на боярского сынка, чем на холопа.

* В о л о с (Велес) - «скотий бог», покровитель домашних животных. Характерно переплетение культа Волоса и св. Власия с почитанием медведя как хозяина животных.

Застоявшиеся лошади стали бить копытами. Тонко зазвенели бубенцы, нашитые на хомутах. Евлампий засыпал в торбы овса и начал подвязывать их к мордам лошадей. Кони поводили агатовыми блестящими глазами, норовя то ли в шутку, то ли всерьез прихватить зубами руку или рукав его шубы. Богатырь только добродушно отмахивался. Подвязав торбы, он сдвинул на затылок высокую шапку и огляделся.

Сильный ветер, бушевавший ночью, только к утру успокоился. Весь снег с реки сдуло начисто, и ее ледяное русло блестело светлой харлужной синевой, как клинок на белоснежной простыне. Черная точка показалась вдали и начала быстро увеличиваться. Вот уже отчетливо стал виден всадник, припавший к шее небольшого, но крепкого вороного коня; заблестели серебряные украшения сбруи и седла, железный шлем. Вскоре послышались сильное хриплое дыхание лошади, стук копыт и глухие удары шпор, которыми верховой торопил и так уже взмыленного жеребца; ярко-красный плащ-корзно* раздувался парусом. Подскакав к саням, он осадил коня, положил руку на ножны слегка изогнутой сабли, усыпанные драгоценными каменьями, и сказал, с трудом переводя дыхание:

* К о р з н о - верхняя одежда в виде короткого плаща, который застегивался на плече.

- Бог в помощь!

- Здравствуй, добрый человек, - ответила за всех Александра, надевая шапку.

Всадник с интересом скосил на нее узкие черные глаза.

- Как лучше проехать в Новгород? - без обиняков спросил он.

- Да так вот по Ловати и поезжай, - махнула рукой Александра. - Выедешь на Ильмень-озеро, а по нему зимник проложен, на другом конце его Волхов и Новгород. А как ты сюда попал? Почему по главной дороге не поехал?

- Нельзя было. Я кружной путь искал. А далеко ли до Новгорода?

- Да верст пятьдесят наших будет.

- Так далеко, - огорчился всадник, пощипывая короткую бородку, полукругом обрамлявшую его скуластое лицо, совсем темное от усталости: щеки ввалились, веки припухли и покраснели.

- Мы сами новгородцы, нам ли не знать, сколько до него верст.

Тогда всадник спешился, присел на край саней, с трудом привалился к передку и сказал:

- О нашествии окаянных слышали?

Александра молча кивнула головой.

- А что полчища кахана Бату уже взяли Рязань, Москву, Суздаль, а потом и Владимир, знаете? Что они убили без числа народа, жену великого князя Юрия и всю его семью, город разрушили, слышали?

- Нет… Не было еще такого слуха…

Афанасий, Евлампий и Митрофан сгрудились около печального вестника. А он тем временем продолжал:

- Они захватили Ярославль, Ростов Великий, Переяславль, Тверь и повернули на Торжок.

- Отце наш, спаси и помилуй нас, грешных, - перекрестился Афанасий.

- Они подошли к Торжку, чтобы перерезать путь к Новгороду с юга. Их бесчисленное множество. Они окружили Торжок тыном. Оттуда теперь и птица не вылетит. Надо быстрее предупредить… Не пройдет и трех дней, как Торжок падет. Его уже не спасти. Дорога на Новгород будет открыта…

Боярин с трудом встал, пошатываясь подошел к своему коню, вдел было ногу в стремя, но, внезапно побледнев, охнул и тяжело осел на лед, который сразу же окрасился кровью, пропитавшей его красный плащ и потому незаметной раньше.

- Прости, боярышня, я… - успел проговорить всадник и потерял сознание.

Афанасий наклонился, выхватил из-за голенища длинный засапожный нож, быстро расстегнул запону* у корзно и разрезал шерстяную свиту*, а потом и белую окровавленную сорочку боярина, обнажив плечо. Стала видна тугая повязка, набухшая от крови. Александра достала из котомки в санях два больших рушника, украшенных богатой вышивкой, и отдала Евлампию. Тот разодрал их, и Афанасий сделал новую повязку.

Между тем боярышня вытащила из котомки берестяной свиток и бронзовое писало* и стала что-то им быстро процарапывать. Закончив писать, она завернула бересту в чистую тряпицу и протянула Митрофану:

* П и с а л о - заостренная металлическая или костяная палочка для процарапывания букв на бересте.

- Возьми моего коня - он самый резвый. Скачи во весь дух в Новгород. Отдашь грамоту моему батюшке.

- Самому посаднику в руки?

- Да. Только ему. И сразу назад. Встретимся у Евстигнея.

Митрофан молча поклонился, положил тряпицу с грамотой в шапку, пристегнул меч, и вот уже подковы его коня звонко застучали по льду. Постепенно звук становился все слабее и наконец совсем затих вдали.

- Как чувствуешь себя, воин? - спросила Александра у всадника, лежавшего в санях, заметив, что тот открыл глаза и приподнялся.

- Ничего, ожил. А почему вы сами не возвращаетесь в Новгород?

Александра нахмурилась и медлила с ответом. Потом все же сказала:

- Надо дождаться охотников - они тут неподалеку пушного зверя промышляют. К полудню подъедут, тогда и отправимся домой. Ты отдохни пока, а потом мы возьмем тебя с собой.

- Спасибо… только мне надо быстрее назад вернуться…

- А вот скажи, воин, - испытующе взглянула на него Александра, - знаешь ли ты, что значат наши священные изображения?

- Я ведь боярин, а не поп, - уклончиво начал всадник, - однако кое-что слышал.

- Скажи тогда, что значат крест, якорь и сердце?

- Вера, надежда и любовь, - чуть помедлив, ответил раненый.

- Сердце с крыльями?

- Дух любви.

- Голубица, держащая в клюве ветвь?

- Дух милосердия.

- Катящиеся огненные колеса?

- Дух жизни. Да помилосердствуй, боярышня! - взмолился раненый. - Ты вот мне лучше сама скажи: откуда ты эту премудрость знаешь? Почему грамоте обучена?

- Что тут дивного, - усмехнулась Александра. - Это у вас, - она запнулась и изучающе посмотрела на боярина, - девицы только и знают, что по светелкам сидеть да рукоделием заниматься. А у нас в Новгороде девушки, как и парни, наукам учены. А грамоту у нас не только боярские дети, а и многие смерды и холопы знают. Вот хоть у Афанасия спроси.

Афанасий неприязненно взглянул на незнакомца, почувствовав немалый его интерес к боярышне, и опять опустил глаза.

- Так-так… - протянул воин. - Вот скажи ты мне, чернец, ведь у вас, монахов, положено жить в бедности да в смирении? А у тебя нож булатной стали, кожух на волчьем меху.

Афанасий, молчавший все утро, совсем прикрыл веки и негромко, нараспев ответил:

- Аз есмь смиренный мних, обаче молюсь: ни богатства ми, ни убожества, Господи, не дай ми. Аще буду богат - гордость восприму, аще ли буду убог - промышляю на татьбу* и разбой. А что оружие доброе - так мы все здесь воины. На краю русской земли живем.

- Ты и Даниила Заточника читывал! - усмехнулся всадник. - Новгородцы не лыком шиты.

В это время Трефилыч заметил, что одно из удилищ запрыгало в проруби. Александра, Евлампий и Афанасий кинулись к нему. Мужчины с трудом вытащили удилище из колодчика и стали тянуть его вверх, а Трефилыч заплясал у края отверстия с железной сулицей*.

Вот из колодчика показалась широкая, сильно приплюснутая голова с одним толстым усиком на подбородке и двумя тонкими у ноздрей. Челюсти огромной рыбины открылись, и стали видны мелкие, но острые зубы. Светло-коричневая с темными крапинками голова и верхняя часть туловища, приподнятые надо льдом, судорожно вздрагивали. Трефилыч прицелился и с неожиданной для его щуплой фигуры силой проткнул рыбу сулицей насквозь под самой головой. Небольшие желтые глаза налима стали тускнеть. Евлампий и Афанасий перевели дух, а потом уже все вместе не без труда вытащили рыбу на лед. Налим еще трепыхался. Закругленный хвостовой плавник его мелко дрожал. Он несколько раз открыл пасть, хлопнул, словно хлопушкой, узкими жабрами и затих.

Александра отвернулась.

- Цуть-цуть не два пуда будет, боярышня, - обратился к ней Евлампий, цокая, как все новгородцы. Но тут он заметил знак Афанасия и прикусил язык.

- Река, - начал Афанасий, словно ни к кому не обращаясь, - текущая в берегах сих сквозь дубравы, напояюще целовеци и звери, и рыбы жизнь дающе. И кажд свою долю имаше, и сей налим мнозе мелкие рыбицы едох. Не мы сие промыслили, но промысел божий…

- Погоди, - прервал чернеца Евлампий, - оглянись! Всадника-то нет!

Александра и Афанасий посмотрели вокруг - боярин и его конь действительно исчезли.

- Э-хе-хе! - закричал Евлампий своим зычным басом двум рыбакам, которые ушли уже довольно далеко, продолжая пробивать колодчики. - Всадника в красном корзне не видали?! Мимо не проезжал?!

- Не видали! - прокричал в ответ Илья, а Миша только рукой махнул.