Читаем Иду на свет онлайн бесплатно
Иду на свет
Данила Чернов — адвокат, партнер топовой юрфирмы. Санта Щетинская — дочь его погибшего наставника. Когда Санте понадобилась помощь, Данила взял её на стажировку, но их отношения не ограничились рабочими. Прошло время, любовь окрепла. Санта и Данила уверены: ни один из них другого не предаст, но их союз для многих — костью в горле. Против неё воюют братья, в его жизнь возвращается когда-то любимая. Всем выгодно, чтобы Санта с Даней расстались. И однажды их заставят засомневаться. Санта спит, от её шеи к пальцам Данилы тянется цепочка, на которой украденный ею крестик и подаренное ей кольцо, а он вспоминает, как обещал:— Если потеряемся — не бойся. Я поймаю луч. Я пойду на свет.
Серия: Степень вины
Мария Анатольевна Акулова , Мария Акулова
Романы / Современные любовные романыПётр в последнее время редко садился за руль. С тех пор, как нанял водителя — получил несколько дополнительных рабочих часов. Но сегодня пальцы с силой вжимались в обитый кожей руль. И пусть перед глазами должна быть только дорога, мысли о ней — в голове. Но ему то и дело приходилось промаргиваться, потому что перед его — совершенно другое кино.
В ушах — разговор. На фоне — кряхтение младенца. Его внука.
Его, мать твою, внука…
Чувствуя, что гнев возвращается, Пётр потянулся к экрану автомагнитолы.
Когда он звонил Игнату в последний раз? Почти неделю назад. Чем закончилось? Конечно, чувством гадливости и непонимания. Долгими раздумьями. Осознанием, что в этом — его крест. Поиски сил, чтобы нести.
Но тогда… Он ведь не знал ещё, что этот щенок сотворил…
Пётр не успел нажать вызов, когда услышал, как по салону разносится звуки входящего. На экране: «Санта»…
И первая реакция, как всегда, тепло. Она звонит ему сказать то, что он и сам знает. Видел списки. Его умница поступила на бакалавриат. Его малышка — будущий юрист. И через сорок минут, когда он вернется домой, когда немного придет в себя, когда сделает так, что Игнат осознает, какую жесть творит, он погладит дочь по голове, обнимет крепко и искренне скажет, что не сомневался.
Но вот сейчас Пётр скидывает.
Набирает своего старшего…
Который всегда был сложным. С которым всегда было сложно. Но о котором он и подумать не мог…
— Алло, отец…
Он отвечает так, будто одолжение делает, а у Петра вслед за пальцами, которые впиваются в руль, сжимаются челюсти. Он не матерится. Старается, во всяком случае, но вот сейчас…
— Ты что о себе возомнил, говнюк?
Он и людей-то не оскорбляет. Никогда не позволял себе подобного ни с одним из своих детей, но старший сотворил такое, что иначе не обратишься.
Да и ему — как с гуся вода. Фыркает там, паузу держит…
— Донесла, значит…
Шипит, будто это
Она, а не он, что ведет себя, как говно последнее…
— Мне Мила твоя «донесла», Игнат. Позвонила вчера, рыдала… Я не поверил. К Альбине поехал…
Пётр замолк, сам толком не зная, чего ожидать. А в ответ ему — тишина. Машина несется по крайней левой. Глаза щиплет так, будто воздух пересушен. Сердце, которое начало болеть ещё в квартире у Альбины, до сих пор никак не успокоится.
В подлокотнике есть таблетки. Нужно достать, выпить, съехать на обочину и постоять. Подышать. Успокоиться.
Вспомнить о Санте и её новости. Забыть об Игнате и о новости от него…
— И как съездил?
Вопрос Игната — с едкой издевкой, сердце Петра сильнее сжимается. Лицо — кривится. Будь они сейчас рядом — его «наследник» уже получил бы пощечину. И это тоже вопреки. Потому что ни разу… Ни на одного из них он руку не поднимал.
На одинаково любимых троих своих детей.
— Ёрничать не смей! Услышал? — рука Петра ударила по рулю. Он не знал, слышен ли звук на стороне сына, но это и неважно. Он не для устрашения. Он просто сдержаться не может.
Его натурально рвет на части.
Он никак не может вписать в картину мира.
В то, чему сам сына учил.
Любви. Ответственности. Верности. Честности. Уважения.
Он не дурак, он всегда видел, что Игнат — тот ещё эгоист. Он сознательно не облегчал сыну жизнь там, где знал — парень может и должен добиться сам. Он получал за это свои камни. Обвинения в нелюбви. В том, что бросил.
Он многое ему прощал.
Он всегда готов был протянуть руку, если сын придет.
Сын же…
— Отец… Орать не надо… Поздно воспитывать…
Ответил, будто утомленно, разозлив ещё сильнее. Пётр слышал, как бьется его сердце. В груди, в висках.
Потянулся к верхней пуговице рубашки, чтобы ослабить. Как с удивлением, краем сознания, отметил, что она и не застегнута. Так а почему воздуха-то мало?
— Я тебя воспитывать буду, пока жив, Игнат! Ты что натворил? Ты что, блять, натворил? Ты давно Миле изменяешь? Вы же расстались с Альбиной. Я же тебя просил… Я же тебе объяснял!!! Я же тебя спрашивал…
— О чём ты меня просил? О чём ты, блять, меня просил? Санту свою проси убожескую, а от меня отвали!!!
Мазать во всё это ещё и Санту — было низко. Она тут ни при чем совершенно. Упоминание её имени укололо Петра ещё раз. И снова больно. Дальше — воспоминание об агукающем младенце, которому месяц с небольшим уже, а родной отец не глянул даже…
Урод потому что.
— Альбина тебе сына родила, Игнат. Это кровь твоя… Плоть это твоя… Ты не можешь на него глаза закрыть…
В душе Петра продолжало клокотать, но голос даже для него внезапно спустился до шепота.
Так, будто это должно бы помочь достучаться. Хотя сейчас чуйка подсказывала — ничто не поможет…
Игнат молчал, Пётр гнал машину прочь от квартиры, в которой спит новый Щетинский…
— А с чего ты решил, что она его
Отвечать вопросами — типично для Игната. Он так защищается. И вот этот — глупейший, на самом-то деле — вопрос мог снова заставить Петра взорваться. Но он только закрыл глаза чуть на дольше. Сглотнул, кривясь…
— Я его видел… Он наш. Игнат…
Собирался продолжить. Собирался попросить. К совести возвать. К уму. К сердцу. Только вот Игнат фыркает, будто сильнее вжимает трубку в ухо. Наверное, смотрит в одну точку и зло. Потом же цедит:
— А я не уверен, что он мой, отец. Она под женатого легла. Думаешь, её хоть что-то остановило бы? Сегодня этого признаю — завтра ещё десять принесут. Мне каждого кормить?
— Ты что несешь? Это же ребенок твой…
— Ты так за него переживаешь, как будто твой, а не мой… Хотя подожди… Это ты же у нас по молодняку, да?
— Игнат…
Сына понесло. Что будет дальше — Пётр знал. Обратился, прося затормозить, да только…
— Что, «Игнат»? А, Пётр Юрьевич? Вот что «Игнат»? Это ты от юбки к юбке бегаешь. Это ты одну на другую меняешь. По студенткам выступаешь… Это ты, уж прости, лет через пять себе кого-то помоложе да покрасивее найдешь. Родит она тебе кого-то… Ты и этому «кому-то» имечко ебучее придумаешь. И я вполне допускаю, что Альбину шпарить мог… Не брезгуя…
— Закрой свой рот.
Реакцией на угрозу отца, произнесенную тихо, стал смех. Лучшая защита — это нападение. Игнат знал с детства. С детства же знал, как больнее всего нападать на отца.
— Понятия не имею, в какой момент ты решил, что имеешь право звонить мне, что-то требовать, Петр Юрьевич…
— Я твой отец!!!
Пётр не сдержался.
Рука снова по рулю. Голос — вверх до крика. А Игнату всё равно.
— Когда ты нужен был
Игнат произнес ядовито. Дальше — скинул.
В машине стало тихо настолько, что прерывистое дыхание и гул сердца водителя были слышны, будто к кашемиру пуловера прикреплена микрофон-петличка.
На языке крутилась толпа слов, которые Петру бы сказать…
Которые он уже миллион раз говорил.
Которые, мать твою, доказывал.
И на которые каждый раз получал одно и то же.
Игнату бросить подобное — как два пальца об асфальт. А ему…
Сердце продолжало разгоняться.
Вместе с ним — машина.
В глазах мужчины щипало. В ушах звенели «сына нет»… А потом — «и отца тоже нет»…
Больно было до невозможности. И не разберешь, это морально или уже физически.
Но главное — непонятно. Где тот момент, когда всё не так пошло. И где та черта, за которой Игнат наконец-то поймет…
А может и правда ошибся? Может и правда виноват?
Почувствовав, что в грудной клетке становится будто тесно, Пётр потянулся рукой к подлокотнику.
Шарил вслепую, пытаясь найти таблетки.
Казалось, что уже почти поймал, но упустил — потому что на экране опять входящий.
От Санты опять…
Он бросает поиски. Тянется, хочет принять.
Ведь именно она — его лучшая таблетка. Она — доказательство того, что и хорошо у него тоже получается…
За несколько сантиметров до экрана он чувствует резкую боль такой силы, что даже скрючивает.
Жмурится, думает о тормозе, тянется ладонью к ребрам…
Санта продолжает звонить, Пётр пытается сделать вдох.
И не может.
Прошло четыре года.
Пальцы Санты скользнули по мокрым волосам, она подняла подбородок, подставляя лицо струям воды. Откровенно горячей. Настолько, что душевая наполнена густым паром. Сам воздух тоже горячий и влажный. Струи ощутимо бьют по щекам, плечам, ключицам, кожа на которых — моментально краснеет. Но будь у Санты возможность сделать напор сильнее, а температуру ещё выше — она ею непременно воспользовалась бы.
Ведь, как оказалось, она любит из всего брать максимум.
Как оказалось, она очень жадная.
И, как оказалось, очень везучая.
На улице — декабрь. Самые длинные ночи и темные утра. На часах — немного за семь. Выбираться из кровати с каждым днём всё сложней, какие витамины ни принимай. Единственная надежда на вот такой душ, иначе… Из
Девушка держала глаза закрытыми, позволяла струям попадать в рот, была частично оглушена звуками бьющих сверху струй, а всё равно услышала, как открылась дверь в смежную с давно не холостятской спальней ванную.
Не обернулась, не испугалась, только улыбнулась, переключая воду на куда более щадящий тропический душ, продолжая водить по волосам, запрокидывая голову выше и чувствуя, как тяжелые черные пряди отлипают от мокрой спины.
По которой почти сразу идет холод, он же щекочет ягодицы, бедра и икры. Потому что открывается уже следующая дверь — стеклянная и запотевшая. В душевой на мгновение становится прохладно. Потом — снова горячо. Замкнутое пространство быстро прогревается.
В животе у Санты начинает томительно тянуть…
Губы сами собой растягиваются…
Первыми Санта чувствует руки Данилы — они ложатся на её мокрые бедра, сжимают с силой. Так, будто она не из его кровати только выскочила, а вернулась с Далекого севера.
Дальше — в ягодицы упирается нежная, но в то же время обжигающая кожу головка.
Сверху продолжала лететь вода, сзади Санту грело приблизившееся мужское тело.
На которое можно откинуться, почувствовать, как руки Данилы едут по животу, тянут на себя, сжимают полушария груди…
Данила немного сгорбился, прижимаясь губами к шее Санты. Она наклонила голову, давая больший доступ, забросила руку назад, чтобы пропустить сквозь пальцы его волосы, чуть оттянуть, почувствовать, что в отместку он болезненно сжимает подушечками соски… И острота ощущений стреляет внизу — в промежности.
Она же срывается с пухлых губ тихим стоном.
Которых будет много — оба знают. Которые Данила любил гасить ртом.
Поэтому оставляет грудь, скользит руками по влажному телу одновременно вниз и вверх.
Санта прогибается непроизвольно, шире расставляя ноги, мужские пальцы проезжаются по лобку…
Одновременно с этим Данила придерживает за подбородок, поворачивает голову Санты, прижимается к полуоткрытым губам, ныряет между ними языком… Его движения — уверенны, откровенны и похотливы.
Санту очень быстро привычно начинает потряхивать от них и осознания своей желанности. Данила привычно же очень быстро становится неконтролируемо жадным.
Когда он уверен, что Санта не отвернется, отпускает подбородок, возвращается к груди. Мнет, одновременно скользя пальцами по самым чувствительным точкам на женском теле между ног. Может уже такими ласками довести — прекрасно это знает. Но хочет большего. Не проникает пальцами, ходит кругами, дразнит, а когда слышит, что у неё ускоряется дыхание, она будто пытается поймать и в себя направить, съезжает пальцами на талию, прогибает в пояснице сильнее, толкает из-под продолжавшего бить по головам тропического душа к стене.
Одновременно вжимает в неё раздразненной грудью, прикусывает нижнюю губу и толкается членом сразу сильно — до упора.
Замирает, слыша, как Санта со стоном принимает. Она жмурится, потому что это всегда остро. И это всегда так хорошо…
Между стеной и ее грудью протискиваются ладони, Данила снова сжимает и делает короткое движение назад, а потом сильнее в неё…
— Боже…
Санта шепчет против воли, Данила никак не реагирует. Немного назад — быстрее в неё… Пальцы — до боли в кожу.
Горячее прерывистое дыхание впитывает девичья скула…
Санте страшно потерять равновесие, но и сдержаться она не может — отрывает ладонь от кафеля, заводит за спину, царапает мужской бок, как бы просит…
И снова стонет, жмурясь, прогибаясь сильнее, потому что просить Даню не надо. Он ускоряет толчки, наращивая темп.
Таранит сзади, закрывая их от бьющей с потолка воды. А Санта утопает в удовольствии от всего. Чувства, что он в ней. Осознания, как сильно хочет. Боли из-за его слишком сильных сжатий.
— Моя вся, да?
Судорожно кивает, отвечая на вопрос. Ощущает, что его движения становятся агрессивнее, «мстит», отпуская себя, впиваясь в кожу на его боку сильнее.
— Скажи, Сант… Слышать хочу…
Данила просит на ухо, а Санта мотает головой, потому что кажется, что она сейчас не сможет сказать, но он слишком настойчив…
Прихватывает её мочку зубами, проникает под новым углом. Так, что Санта упирается лбом во вжатое в кафель предплечье, чувствуя, что рот неприлично широко открыт, а ноги уже дрожат от напряжения… И сама не заметила, как оказалась на носочках.
— Твоя… — Санта шепчет в ответ, чувствуя поцелуи на плече, шее, снова поворачивает лицо, затягивает его язык своим языком, взлетает на каждом толчке…
Пока не уворачивается, не ловит взгляд, не шепчет:
— Дань, у меня перерыв…
Напоминает, пока совсем с ума не сошла, отмечает, что его лицо — напряжено. Взгляд — цепкий. Он редко вот такой с ней. Но сейчас сканирует, будто проверяя что-то… У неё на секунду сердце замирает, а потом он моргает, кивает…
— Я помню, — целует в губы коротко. — Выйду…
Обещает…
И Санта ему верит. Всегда и во всем верит.
Отворачивается, снимает руку с мужского тела, закрывает глаза и концентрируется на ощущениях…
Слушает, как быстро бьется её сердце, как Данила глубоко и часто дышит, знает, что он не просто так прижимается к ней всем телом. Вплоть до губ и носа. Он любит быть полностью в ней. Входить до предела. Дуреть от запахов.
Любит слова. Особенно, когда она в своих чувствах признается… И теперь смешно даже, ведь Санта так сильно боялась когда-то о них говорить.
Он сам безумно любит её. Особенно у него сносит крышу, когда наживую.
Пальцы мужчины ложатся на клитор ровно тогда, когда Санта за шаг до оргазма, она чувствует нажатие одновременно с острым толчком… И её взрывает.
Внутри — сокращения, которые усугубляет то, что Данила не прекращает двигаться. Густой воздух вдруг становится непригодным для полноценного вдоха, Санте хочется вдвое согнуться, переживая, но руки Данилы держат крепко.
Он делает шаг вперед, вжимая её тело в стену, снова ловит губы, толкается быстрее, на грани с грубостью. Фиксирует пальцами кисти Санты над головой, вдавливает нос в её щеку, прогибая дугой себе навстречу, заставляя до боли упереться локтями.
Ей чертовски неудобно… И чертовски же плевать.
