Читаем Идеалисты онлайн бесплатно

– Мне стыдно за вас, Варвара Петровна… стыдно и очень обидно! – произнес Семен Петрович. – Очень обидно, что вы – мой современник. Потому что, пока существуете вы, нам светлого будущего никогда не построить.

Надобно знать, какое действие возымели эти слова. Воспылав романтическим чувством к молодому руководящему работнику, Варвара Петровна в своих мыслях зашла настолько далеко, что стала образцовым работником свинофермы.

Семен Петрович так же обратил внимание на то, что его критика возымела столь решительное действо. Он даже почувствовал себя мужчиной, начал грезить о совместной жизни, причем свиньи в этих грезах занимали не последнее место.

Недалеко от свинофермы располагались здания Дворца Просвещения и Осовиахима. Окруженные большим парком, красивыми белыми статуями с отбитыми конечностями, учебным аэродромом и танкодромом, они неизменно привлекали к себе внимание жителей города; не обделялись вниманием, благодаря обилию пастбищ, и со стороны свиней и коров.

Внизу протекала река. Берега ее в классическом римском стиле осеняли колонны – трубы цементного завода. Создавалась впечатление, что они держат собой, подбеливаемый постоянно небосвод.

Мимо реки утром и вечером проходили рабочие, очень напоминавшие статуи в парке, потому что тоже были покрыты цементом.

Из парка доносились звуки духового оркестра и реплики со стороны художественной самодеятельности, руководимой старым приятелем Семена Петровича – Максимом Девочкиным. Реплики эти иногда смущали слух благонамеренных жителей города, вываливаемых в праздничные дни на городской пляж. Было сделано соответствующее замечание, потребовавшее немедленной реакции, и в праздничные дни художественная самодеятельность, руководимая старым приятелем Семена Петровича Максимом Девочкиным, стала заниматься совершенствованием своего художественного мастерства, то есть имитацией поведения животных. Эти звуки, хоть и производились человеческим голосом, но смущали намного меньше.

– Пусть несознательный. Пусть «пока терпит Семен Петрович». Хорошо. С сегодняшнего дня будем выражаться только на языке птиц и зверей. Их звуки, хоть и произносятся человеческим голосом, не должны смущать слух наших благонамеренных граждан! А сейчас продолжим занятия по совершенствованию творческого мастерства! – говорил Максим Девочкин после очередного внушения перед началом репетиции. – Отныне, чтобы стать настоящим членом художественной самодеятельности, всем в обязательном порядке необходимо посетить зоопарки и понаблюдать, как там себя ведут животные в клетках. Если же у кого не найдется денег на зоопарки, можно отправиться на свиноферму или, в крайнем случае, на скотобойню, – тут он сделал небольшую паузу, чтобы до отдыхающих, наблюдавших с пляжа через дыры в заборе за его репетициями, смог дойти скрытый смысл сказанного; и продолжил: Сейчас я покажу вам, как ведут себя бараны.

Максим Девочкин набросил на себя спесь, что обычно носят бараны, потом, гордо подняв голову, в самозабвении заходил кругами по сцене. После каждого круга он останавливался и блеял. И в самолюбовании замирал, ожидая восхищенной реакции со стороны. Наконец, Максим Девочкин выдержал паузу, разбежался и со всего разбега ударился головой о стенку. Совершив столь неожиданный поступок, он вновь гордо поднял голову и взглядом полным превосходства, осмотрел присутствующих. И застыл в ожидании аплодисментов.

– Сам баран! – подло выкрикнул кто-то из-за забора и, прошуршав, удалился.

В ночное время, и не только по праздникам, нечто подобное происходило и в коридорах Дворца Просвещения. Звучала мычание, хрюканье, возня и грызня. Наконец, посреди темноты возникали два воспаленных глаза, раздавался шлепок, и звуки на некоторое время стихали.

Утром, едва еще только солнце пробуждалось ото сна, а Максим Девочкин еще спал в углу сцены на рояле, пространство Дворца Просвещения заполняли мухи. Набросив на себя черные халаты, мухи, словно пчелы, начинали сновать из стороны в сторону, жужжать, суетиться, начинали собирать пыль. Но так им только казалось. На самом деле они ее еще больше разводили. Им от рождения не дано, например, как пчелам, собирать мед, но они в полной уверенности считают, что стоит им только посмотреть, как собирают мед, так они сразу же смогут научится это делать. Поэтому некоторых своих представителей мухи отправляют на стажировку к пчелам. Не известно, чем те там занимаются, и чему стажируются, но только когда они возвращаются обратно, на них уже блестят другого цвета халаты, на некоторых даже гораздо красивее, чем у пчел.

К сожалению, мухи не умеют понимать человеческого языка, и поэтому по утрам Максим Девочкин вынужден накрываться одеялом с головой.

Семен Петрович, как и Максим Девочкин, не спал всю ночь. Тоска, овладевшая его телом, отняла все его сны и сновидения, сны превратились в реальность и предстали перед ним в образе Варвары Петровны. Развивая диалектику своих чувств, Семен Петрович всю ночь искал законных подтверждений в учебнике философии издания 193… года, но не найдя таковых, решил, что поскольку книга была написана раньше, нежели он увидел Варвару Петровну, то она ничего не может знать об их последующих взаимоотношениях.

Под звуки духового оркестра, который тоже неизвестно почему не спал и по ночам маршировал под стенами Дворца Просвещения, отчего все люди, жившие вокруг, ходили исключительно строевым шагом и даже во снах собирались в колонны и маршировали, устремив свои головы вверх, до тех пор, пока с них не съезжало одеяло или не раздавался гудок с цементного завода. Так вот, под звуки духового оркестра Семен Петрович предстал перед стулом, изображавшим Максима Девочкина.

Семен Петрович сер, наглухо застегнут шеренгами пуговиц. Марш вселяет надежду в его обвисшее, уставшее от тоски и страданий, тело.

На стуле висят единственные брюки и единственный пиджак Максима Девочкина. Не скажешь, что они принадлежат одному человеку. Но поскольку они, действительно, принадлежат одному человеку, умудряясь при этом так сильно отличаться, то создается впечатление… что приобретены они были в разное время, а это, наоборот, говорит о цельности натуры Максима Девочкина.

– Как ты считаешь, – изрядно потоптавшись на месте, произнес наконец Семен Петрович, – Может несознательный элемент стать вдруг сознательным?

Максим Девочкин высунул голову из под одеяла, посмотрел заспанными глазами на Семена Петровича и сказал:

– Нет, не может.

– Я и сам знаю, что не может, – согласился Семен Петрович. – А, быть, все-таки может? – как-то уж особенно жалобно добавил он.

– Может, все-таки может, – обнадежил товарища Максим Девочкин и, еще раз посмотрев на Семена Петровича, добавил: Как можно заниматься философией, когда вокруг столько… жизни? Нет, зря, Семен Петрович, ты говоришь, что ты материалист. Ты – идеалист.

В это время в окне первого этажа блеснула лысина, и вместе с ней блеснула мысль: "Какая огромная стартовая площадка у мыслей, заключенных в эту голову!". Говорят, все лысые наделены необычайным умом. Однако в нижней части головы, стоило ей немного приблизится к окну, оказались настолько густые волосы, что вторая мысль: "Возможно, эту голову в молодости чем-то очень сильно ударили, и она, потеряв точку опоры, перевернулась, как в тире, на 180 градусов", – затмила первую.

– Где этот Девочкин? Где этот безобразный Девочкин? – пропищал лысый писклявым голосом. – Почему его подушка в моем кабинете? И что она тут, извините, делает?

Максим Девочкин поморщился, вылез из под одеяла и побрел разыскивать ботинок, который ночью улетел в мышь. Потом он приступил к розыску других вещей, потом занялся самосозерцанием, потом – творчеством, и, наконец, художественной самодеятельностью.

Максим Девочкин не имел своего угла, и было это для него камнем преткновения. Отсюда он черпал свое вдохновение, этим ограничивался его кругозор. За что и был неоднократно бит. Но он не мог наступить на горло своей собственной песне, не мог и, как честный художник, не желал. Поэтому он с гордостью сносил критику и тоже страдал за идею.

На дворе стояла весна, на пеньке сидела Варвара Петровна, рядом с ней – Семен Петрович. В платочках под гармошку пары гуляли под березками.

– Варвара Петровна, я давно хотел вас просить об одном очень странном одолжении, да все никак не выпадала подходящая минута.

– О каком, Семен Петрович?

– Можно вас поцеловать?

– Семен Петрович… – в глазах Варвары Петровны сверкнули искры поруганного достоинства. – Да как вы…

– Простите… я не хотел… то есть хотел… то есть я хотел сказать, что не хотел… Только чтоб на производстве не знали… Простите меня за столь дерзкий поступок! – и он чмокнул ее в подбородок.

Варвара Петровна, словно ветер, кинулась к реке, где никого не было. Семен Петрович кинулся в другую сторону.

Возле реки она остановилась и заревела.

Каждый мужчина носит определенное отношение к женщине, и каждая женщина принимает правила каждого мужчины.

После просмотра хроники в честь приближающегося юбилея, братья Рвоткины пили "бормотуху" в своей лесной сторожке. Трое из них были высокого роста, крепкого телосложения, один – маленький и смешной. Однако на экране, где братья Рвоткины с механическими пилами через плечо двигались на фоне круглых процентов плана, маленький казался выше и удалее всех, – оттого что шагал по бревну и в каске набекрень.

Когда распахнулась дверь в сторожку, братья Рвоткины разливали очередную порцию "бормотухи". Завидев Варвару Петровну, они медленно приподнялись. Один из них, не желая делиться "бормотухой", загородил ту своим телом.

В глазах Вареньки сверкнули те же искры, что и во время разговора с Семеном Петровичем, но читались они теперь уже так, словно вспыхнуло в душе тайное желание, которое невозможно залить уже ни робким бормотанием, ни даже "бормотухой".

Где-то приблизительно в это же время, в этот же день, а, может, в эту же самую минуту, вышел Указ, предписывающий всех людей, занимающихся творчеством, переселить в хорошие жилищные условия, чтобы те могли воспевать существующую действительность, не стесняясь этого. Но, или на всех не хватило хороших условий, или посчитали, что наш герой еще не занимается творчеством, или еще что, но только поселили Максима Девочкина для начала в коммуналку.

Разложив вещи, подставив таз под капающую с потолка воду, Максим Девочкин сел огорчаться. И тут под руки ему попалась газета, которую по своей забывчивости, во время осмотра комнаты, прежде чем вселить сюда героя, оставил автор. А в газете – строка: "Каждой семье отдельную квартиру к 2000 году" – Максим Девочкин застонал и чуть не потерял сознание. Потом он схватился за голову. Потом – успокоился. И даже обрадовался. Он вспомнил, что истинный художник должен страдать. А поскольку он художник истинный, то ему, как, впрочем, и автору, успевшему уже к этому времени умыкнуть газету, не нужна квартира.

Привыкая к новому предмету своего страдания, Максим Девочкин проголодался (перейдем от лирического вступления к физическим действиям) и отправился на кухню в надежде сготовить суп.

На кухне висело пять лампочек, включавшихся отдельно из каждой комнаты. Хозяйки, с первого мгновения отнесшиеся к новому жителю враждебно, вышли по отдельности каждая из кухни, выключив каждая свою лампочку. Раздался настолько нечеловеческий крик, что очертания трагически согнутого тела засветились в темноте от напряжения.

На следующий день Максим Девочкин вышел на кухню с горящей свечей. Пронеся ее так, словно вокруг совершенно темно, он поставил свечу у плиты. Пламя колыхнулось и расцвело вместе с улыбкой Максима Девочкина. Он бы так и наслаждался этой своей находкой, если бы не почувствовал пристальный взгляд окружающих. А, как любая артистическая натура, он всегда, когда чувствовал на себе пристальный взгляд окружающих, хотел страдать. Он на мгновение задержал взгляд на свече, давшей еще одну блистательную мысль, потом с полным безысходством и трагизмом, но, как и подобает в подобные минуты, без колебаний, вышел из кухни, оставив дверь открытой.

Чердак являл собой ярмарку тщеславий. Старые кастрюли, тазы, банки, корыта в огромном количестве заполняли пространство, соревнуясь друг с другом в собирании капель. "Кап, кап…" Как?! Капельки, всегда настолько впечатлительные, что полностью отражают в себе окружающий мир, падали в первую попавшуюся посуду.

Несколько мгновений потребовалось на то, чтобы освоиться в полумраке, и Максим Девочкин двинулся к бельевой веревке. Он уже принялся отвязывать веревку и даже, наверное бы, отвязал, если б не… Она стояла у единственного окна на чердаке, там, где светило солнце, плавилось небо, и летали голуби! Теперь уже Максим Девочкин ничего не играл. Он просто обо всем забыл. И пусть это длилось мгновение, но мгновение это было великим!

Почувствовав на себе взгляд, она повернулась. О, как ей шел голубой небесный цвет! На глазах ее блестели слезы. Она сделала шаг к окну, и Максим Девочкин бросился, чтоб ее удержать.

Девушка была из "бывших" и поэтому у нее не было будущего. Она это знала, знала, что ей сейчас место на свалке истории, знала так же и то, что бывает с людьми, оказывающими поддержку таким как она. Поэтому поддержку таким никто сейчас и не оказывал. Но она не знала Максима Девочкина! Не знала, что он, в отличие от Семена Петровича, поступает решительно и вопреки всякому общественному мнению, не знала… Впрочем, сколько она еще не знала! И потому девушка уже сидит в комнате своего спасителя и, жадно жуя кусок хлеба, слушает его речь.

– Каждую вещь, Машенька, нужно уметь взять… то есть открыть, – говорит Максим Девочкин. – И даже себя нужно уметь открыть. Иные проживут всю жизнь, так и не узнав, кто они есть на самом деле. А нужно-то всего лишь очень внимательно прислушаться к голосу своего собственного сердца и, если это необходимо, даже через что-то переступить. Вы меня понимаете?

Машенька кивнула. Она все понимала, потому что очень хотела есть.

– Вот вы, – продолжал Максим Девочкин. – Вы никогда не мечтали стать, ну например членом художественной самодеятельности? Ведь мечтали же, мечтали? Тогда считайте, что вам крупно повезло… – тут он выдержал паузу. – Но знаете ли вы, что для того, чтобы стать членом художественной самодеятельности, нужно испытать все? Понимаете, все!

Машенька все понимала и поэтому еще сильнее уцепилась за кусок хлеба.

– Вы готовы?

Машенька выразила готовность.

– Тогда начнем! – Максим Девочкин встал и в большом возбуждении зашагал по комнате.

В коридорах Дворца Просвещения всегда много народа. Особенно много его сейчас, во время подготовки к юбилею. Сейчас его, кажется, больше всех, больше даже, чем статуй в парке.