Читаем Язя онлайн бесплатно

Третьяк снова осмотрелся. Он уже и не помнил, сколько времени провёл на этих болотах. Всё пошло не так, как хотелось. А было дело и Ярославль с Костромой грабили, и ордынский Жукотин брали. Ушку́йник1 поправил пояс, оглянулся. Молодой воин еле шёл за ним.

– Что, Елисей, устал? – спросил Третьяк.

В остекленевших глазах юноши, казалось, и крупицы разума не осталось. Да, битва была знатная: десять ушку́ев2 потоплено, почти триста воинов сгинуло. Только они двое чудом спаслись.

– Так устал? – повторил Третьяк.

– Н-н-нет, – стуча зубами и пошатываясь, ответил Елисей.

– Угу, – не веря ему, продолжил мужчина. – Не пойму я, как тебя в наши ряды взяли?!

Старый ушкуйник оглядел молодого: вроде крепкий с виду, в бою себя показал хорошо, а как воды наглотался, так и сник. Теперь ходит, дрожит, да так, что зуб на зуб не попадает. Третьяк и сам еле выплыл, но выплыл сам, да саблю сохранил. Елисей же, всё растеряв, на обломках ушкуя до берега добрался, где и подурел: бормотал что-то, глазами вращал да пузыри пускал, как дитя. Он снова сказал что-то неразборчиво, но Третьяк уточнять не стал.

– Странное место: куда не пойдём, будто туда же и возвращаемся.

– Что это было? – наконец произнёс молодой.

– Мне почём знать?

– Видал такое раньше?

– Разное видал. Такого – нет.

Третьяк поднял взгляд в небо. Ему до сих пор не верилось, что подобное случиться могло. Ещё утром, возвращаясь после удачного похода, заприметил их отряд на берегу реки огромный валун. Только странный он был какой-то. Когда поняли, что и не валун это вовсе, а творение бесовское, поздно уже было. От страшного гула у всех уши заложило, а когда нечисть в небо поднялась и солнце собой заслонила, так замерли все, молитву читая. Опомнились, бросились к корабельным самострелам, да толку от них было мало, а от луков и того меньше. Нечисть дыхнула огнём. Долго, размашисто. Немного времени ей понадобилось, чтобы спалить новгородские суда. Ушкуй Третьяка и Елисея ближе всех к берегу оказался, да повезло только им двоим. Чудище невиданное, как птица хищная, ринулось на корабли, топя их, разрывая воинов, будто и без брони они вовсе были. Старый ушкуйник был уверен, что заметило их это отродье, но вид сделало, будто нет. Пролетело над ними низко, зыркнуло и ввысь устремилось. Был готов поклясться Третьяк, что три головы было у того чудища. Неужто кара небесная их настигла за бесчинства да огнём очистила. Улетела нечисть, и весь берег туманом густым заволокло.

– Как мы здесь очутились? – снова подал голос Елисей.

– Сам не пойму… С берега лес вдали виднелся. До него бы за это время не дошли, – Третьяк вздохнул. – Чудно́е место здесь: и мох растёт со всех сторон, и земля вроде зыбкая, а не топнем.

– И что теперь? – выдохнул молодой.

– Прямо пойдём, может, и выйдем. Молитву читай, чтоб нечистая сила не запутала, – наказал старший, делая шаг.

Елисей забормотал что-то и двинулся вслед за ним. Третьяк же шёл осторожно, мягко; на ступающую ногу полного веса не переносил, пока не убеждался, что земля его держит. Долго шли. День уж настал, а из болот ушкуйники так и не вышли. Привалился Третьяк к дереву спиной:

– Лютует нечисть. Читал молитву-то?

– Читал, – ответил Елисей.

– Один раз или несколько?

– Много читал.

– Эко оно как, – тряхнул головой старший.

Молодой поднял руки, хотел шлем с головы снять, но Третьяк остановил, бросил коротко:

– Оставь. Мало ли.

– Кого боятся-то? – возразил Елисей. – Комаров, мошек?

– Откуда мне знать? – спокойно ответил старший. – Считай, что на разведке мы.

– Ладно, – нехотя согласился молодой, не стал перечить.

– Значит, я так думаю. Раз молитва не помогла, то и нечисть к блужданию нашему вряд ли причастная. Болот таких огромных я никогда не видывал. Налево сейчас пойдём, – махнул Третьяк рукой. – Там и деревья выше, и суше быть должно. Потом направо повернём и вроде как снова прямо будем. А ты, если что-то странное заметишь, читай молитву громко, чтобы и я слышал. Пока светло – идти будем и для костра чего-нибудь подходящего поищем. А как темнеть начнёт, так и подумаем.

Старший медленно зашагал, вспоминая сказки стариков про разную нечисть.

– Много ли ты про болотников знаешь?

– Не очень. Только то, что дед рассказывал.

– Что рассказывал?

– Скверные они. Свяжешься – не выживешь, если только болотник не в хорошем настроении. Тогда пугать будет, подшучивать, может, и убежать получится, когда он выскочит.

– Веришь в них?

– Не знаю, – признался Елисей. – Сказки предков наших, думаю. А ты?

– Так же думаю. Дед мой говаривал, что не по православному это – нечисть уваживать. Давно было, в Новгород к нам волхвы приходили…

– И как?

– Сожгли, – пожал плечами Третьяк. – На княжьем дворе. При Ярославе Всеволодовиче это было.

– Поделом, – хмыкнул Елисей.

– Как знать, – сказал старший. – Как знать.

Долго бродили ушкуйники по болоту. Шажками короткими ступали, особо не расторопничали. Не то это место для суеты. Светло ещё было, как добрались до сухого места. Прав был Третьяк: где деревья высоки стали, там и воды болотной почти не было. Среди деревьев редких начало тропы показалось. Узкой, что доска, но травой не поросшей. Привела эта тропа ушкуйников к избе невысокой, неширокой, на пнях чёрных стоящей. Из деревянной трубы, на резной скворечник похожей, тонкой струйкой дым волочился. Переглянулись мужчины, но молча избу обошли и перед дверью приоткрытой замерли. Заглянул Третьяк внутрь: печь огромная, а между ней и стенами, в самом углу, – пола́ти3 с лесенкой, под ними – вход в голбе́ц4. Показалось ушкуйнику, что из глубины чулана блеснули два огонька, будто глаза чьи-то. Отпрянул воин, нахмурился, головой мотнул, на Елисея глядя, и за саблей потянулся. Заглянул снова в щель и обомлел.

– Заблудились? – послышался девчачий голос.

Третьяк опустил глаза. Растрёпанная, сонная девонька с чёрными длинными волосами, в рубахе белой до пола да с вышивкой красной, смотрела на него снизу вверх. Спокойно смотрела, будто и не огромен он перед ней, и даже не ровня ей, а сам мал.

– Что молчишь? – повторила она. – Заходи, поди, голодный.

– Я не один.

– Так все заходите.

Зашли ушкуйники, на красный угол перекрестились, поздоровались. Огляделись: простая изба, как у всех, только тесно внутри. Девонька кочергу схватила и в печь сунула, вытащила горшок какой-то – и к столу, что в середине избы стоял, пошла деловито.

– Садитесь, что ли, – хмыкнула она. – Гостями будете.

В единственном помещении избы было светло. На глиняных тарелках свечи торчали, и, казалось, будто везде они расставлены были.

– Одна живёшь? – спросил Третьяк, напрягшись, и перед печью остановился.

– Одна, да с помощниками.

– А родные где?

– А кто где, – уклончиво ответила девонька, выкладывая на стол глубокие тарелки и ложки. – Хлеба неси, – строго крикнула она.

Из голбца выскочило странное существо: как кот, но на двух лапах; как ребёнок невысок; космат, словно медведь. Елисей оторопел, попятился, в стену упёрся, а когда разглядел, кто выбежал, так и вовсе побелел: в меху светлом, длинном, с ушами острыми стоячими, с глазами круглыми кошачьими, само чуть выше колена. Что-то со стола умыкнуло – и перед ушкуйниками остановилось. Ощерилось и, рот открывши будто от уха до уха, яблоко куснуло да на Третьяка жёлтыми зенками вылупилось. Ушкуйник дрожащей рукой саблю выхватил и выставил навстречу косматому. Волосатый вновь оскалился, протянул руку-лапу и осторожно коснулся пальцем острия. Третьяк вздрогнул от неожиданности и случайно рукой дёрнул. Существо затряслось, посмотрело на палец свой, с которого кровь закапала и раскосолапилось, крепче прижимая к груди яблоко надкушенное, насупилось и разревелось.

– Ну вот, – молвила хозяйка. – Довели голбе́шника5. Кто мне теперь помогать по дому будет?

Елисей молитву забормотал, а Третьяк левой рукой под кольчугой крест нащупал, выпростал да, оттянув на всю длину цепи, на нечисть направил. Голбешник реветь перестал, выпучил глаза, засмотрелся, жуя яблоко, да улыбнулся, закивал и убежал. Вскоре вернулся и протянул ушкуйнику небольшой ножичек с резной костяной рукоятью, испещрённой знаками непонятными и неизвестными, да к кресту потянулся.

– Зря ты так, – поцокала девонька. – Он решил, что ты меняться хочешь.

– Крест не отдам! – отдёрнул руку воин, даже не удивившись, что нечисть к символу лапы тянет.

Существо вновь насупилось и захныкало. Нахмурившись и дёрнув рукой-лапой, метнуло ножик в пол, себе под ноги. Лезвие с глухим стуком воткнулось в половицу. Голбешник резко отвернулся, потопал прочь и на полати полез. Третьяк побледнел, сглотнул судорожно, глядя на нож, ушедший в доску по самую рукоять.

– Что молчишь? – укорила хозяйка. – Спасибо скажи, да забирай. Подарок это.

– Сила он нечистая, и тебя дурит, – ответил Третьяк. – Морок на тебя навёл, что ли? Вот скажи, что с тебя требует?

– Отчего нечистая? Отчего морок? Голбешник же. Добрый он, да хозяйственный, да с меня ничего и не требует, – пожала плечами девонька. – Хлеба, яблок дашь ему, – он и радостный. Клюкву не даю, – буянит с неё, да спотыкается.

– Ведьма, что ли? – сузил глаза Третьяк, покрепче саблю ухватывая.

– Скорый ты на расправу, – лукаво улыбнулась хозяйка. – Всё ли неясное ведьмовством объясняешь?

– То-то я смотрю: простоволоса ты, неподпоясана.

– А ты, что ж, раз с крестом пришёл, то и свят? Может, разбойники вы, хоть на витязей и похожи? Вон и саблю достал.

– Из войска княжеского мы, – ответил с прищуром Третьяк, но саблю не убрал.

– Так садитесь, городские, – заулыбалась девонька.

Подумал ушкуйник, что раз молитва не изгнала и крест не напугал, может, и правда не бесовское то чудо волосатое. Убрал саблю, на лавку сел напротив хозяйки.

– Так и будешь есть? – засмеялась она. – В кольчуге да шеломе?

– Да, – ответил коротко Третьяк. – Себе клади и есть начинай, а я погляжу.

Взяла девонька ложку, черпнула из горшка, сдула пар с еды да в рот отправила. Посмотрела на ушкуйника, улыбнулась.

– А второй не такой, как ты. Не храбрится.

– Знала бы, что нам за сегодня пережить довелось, не глумилась бы. Хотя, что ты уразуметь-то можешь.

– Многое могу. Говоришь, пережить довелось? Расскажи, удиви меня.

– Чудище, огромное, трёхглавое, крылатое, корабли наши спалило. Мы вдвоём лишь уцелели. Целый день по болотам ходили, пока сюда не дошли.

– Знаю такое, – кивнула хозяйка. – И здесь такой летает.

– Давно ли?

– Сколько себя знаю. Говорит, что память ему отшибло и не помнит ничего.

– Говорит ещё? – удивился Третьяк, внимательно глядя на девоньку.

Васильковые глаза хозяйки блеснули, улыбнулась она, щёку рукой свободной подпёрла:

– Говорит. Как мы с тобой.

– Товарищей наших сгубил.

– Посочувствовать могу, а будет ли толк с того?

– Не знаю, – вздохнул ушкуйник, взглянул снова на девоньку, повернулся к молодому. – Что стоишь, Елисей? Видишь, не злая она. Садись за стол.

– Я́зя меня кличут, – неожиданно произнесла хозяйка. – Можете Я́ськой звать. Не обижусь. А кого испугались, – голбешником зовите, он к тому привыкший. И нож забери – подарок всё-таки.

Сел за стол Елисей, назвались гости. Разлила черпаком угощение хозяйка, а косматый хлеба принёс. Отошёл от обиды: сам и нож вытащил, положил на стол, сел на скамейку с краю, на Третьяка зыркает.

– Как я такой подарок за так возьму? – вслух сказал старый ушкуйник. – Нельзя же.

– К кузнецу тебя свожу завтра, поможешь ему с работой, – заплатит. Вот голбешнику монету и дашь взамен.

– В город нам надо, – ответил Елисей.

– Не выйдет, – усмехнулась Яська. – Нет отсюда выхода – топь кругом.

– Чертовщина какая-то, – зло сказал Третьяк. – Как мы сюда тогда попали?

– Мне почём знать?

– Чую я, что ты знать можешь.

Дверь в избу тихонько скрипнула. Повернулся Елисей – ещё одна де́вица стоит, но старше: высока, худа, с волосами длинными русыми, с венком цветочным, да в рубахе белой, как Яська. Охнула, за дверь спряталась, выглянула осторожно.

– А я и не знала, что у Ясеньки гости кроме меня есть.

Голос был такой красоты и певучести, что даже Третьяк мурашками покрылся.

– Заходи, – приказала хозяйка. – Только сели. Ру́ска это.

Старший с подозрением оглядел вошедшую.

– Что же вы ходите так похабно? Волосы распущены, рубаха не подпоясана, как нечисть, – вздохнул старший.

– А нам бояться некого, – ответила русая, садясь рядом с хозяйкой. – У нас всех жителей местных по одной руке пересчитать можно.

Ничего не ответил Третьяк, только хмыкнул да ложкой гущи набрал, взгляд косой на неё бросая. Молодой же и вовсе засмотрелся, рот приоткрыв.

– Что, де́виц не видели? – тихо спросила Руска, зачерпнула себе похлёбки да на Елисея глянула с прищуром. – Смо́трите пристально, а меня в похабницы, в нечисть.

– Будто не знаешь, отчего, – буркнул Третьяк. – Как бы на нас беду не накликали.

– Гребни поломались, пояса поизносились. Новые делать некому, – улыбнулась девонька.

– Так другое дело тогда, – сказал Елисей.

– Коль не врёт – другое, – согласился Третьяк. – Только стол среди избы отчего стоит?

– Хлеб пекла, утомилась. Тяжело одной перетаскивать.

– Подсобить?

– От кузнеца вернёмся завтра, так и подсобишь.

– Всё у тебя складно получается. На всё ответ есть.

– А как же без ответа? – вздохнула Язя. – Накушались?

– Хороша похлёбка, да и хлеб сытный, – довольно сказал Третьяк. – Коль отсюда хода нет, то где зерно берёшь, где молотишь?

– Камышовый он, – со знанием дела заявил Елисей. – Верно говорю?

Руска засмеялась весело, переливчато. Яська улыбнулась, покивала.

– Ты откуда знаешь? – с подозрением спросил старший.

– Было время, всей семьёй такой ели…

– Ты сам-то откуда будешь? – спохватился Третьяк. – В поход ходили, а за жизнь разговора так и не вели. Не помню я тебя в Новгороде.

– Так и не оттуда я. С Москвы.

– А, из низовых6 значит. Ну-ну, – фыркнул старый. – А к нам чего подался?

– А я пятый в семье, чего мне ждать?..

– А было б чего ждать?

– Было бы. Купец мой батюшка.

– Тебя хоть не Пятаком назвали, – неожиданно рассмеялся старший.

Елисей усмехнулся.

– Спать пора, – оборвала их Яська. – Вставать рано.

Поднялся Третьяк, подошёл к окну, сдвинул задвижку – темно на улице.

– Только день был, – подивился ушкуйник.

Снова Руска заулыбалась да расхохоталась, кулаком по столу застучала. Тюкнула Яська её ложкой по голове, отчего де́вица скукожилась, ухватилась за макушку и разразилась пугающим плачем.

– Нет с тобой покоя, Ру́ся. Зачем смеялась – гости же, – опечалилась хозяйка. – Прекращай свои выходки.

– Странно это всё, – прошептал Третьяк. – Сама мала, а ведёт себя, будто старше всех.

– На полатях спать будете, там постелено, да и печка натоплена. Чую, недоверчивые вы, так хоть в сапогах не лезьте. Мы внизу на лавках спать будем.

Тут почувствовал Третьяк, что устал. За еду отблагодарил, скинул сапоги и наверх полез, за собой Елисея потащил. В чём были, в том и легли. Только чудились им сквозь тихий шёпот девичий завывание бури и плеск ручья.