Читаем Ярь-Явор (СИ) онлайн бесплатно
Ярь-Явор
Старик двигался с осторожностью фарфорового крабика. Долго устраивался на заднем сидении, кряхтел и ёрзал. Наконец успокоился, проскрипел милостиво:
— Можно ехать.
Водитель косился на пассажира с заученным почтением.
— Давайте уточним маршрут.
Толстый палец скользнул по сенсорной глади. Блеснул ноготь. Навигатор жизнерадостно булькнул, защебетал, высветил паутинку дорог.
— Всё правильно, — в старческом голосе потрескивало нетерпение, — едем.
Тонированная улица чуть дрогнула, поплыла в безоглядное прошлое. Пассажир вздохнул, обмяк — до поры, до времени от него больше ничего не зависело.
Таксист к неудовольствию старика оказался словоохотливым парнем.
— А я вас знаю... вы занимаетесь благотворительностью, — задумался на миг и выпалил, — в каком-то захолустье.
Скудная осведомлённость водителя заставила пассажира досадливо поморщиться.
— Громко сказано. Пару раз деньги зарыл на пустыре.
— И как — взошли?! — развеселился шофёр.
— Да.
— Много?
— Не счесть...
Правильный ответ — ничтожно мало. Точный ответ неизвестен. Как считать? Цыплят, ясное дело, по осени... а когда считать деревья? За которыми в статистическом угаре не разглядеть леса. Уткнёшься носом в косматый бок — зверя не увидишь.
Денежные "посевы" ещё и не проклюнулись, а уже встали стеной между благотворителем и самыми близкими старому чудику людьми. Разве не маразм — вбухивать многообещающие деньжищи в восстановление лесов? Не придурь — кормить малахольных романтиков, лелеющих саженцы, надеждами собственных внуков на безбедную жизнь?
— Ты у своих отнимаешь. У своих! — разорялась благоверная.
— Не у них, — отрезал уличённый в опустошении собственной кубышки маразматик.
Вскипела и выплеснулась злоба в лицо притихшей "хранительницы очага":
— Старшая под табуретку пешком ходила, когда я отжимал у людей, которые для тебя и не существовали! Дай-дай-дай! Где брал, хочешь узнать?!!
Есть что вспомнить. Жизнь прожить — не поле перейти. Не только земляные комья плющились под каблуками. И на головы приходилось наступать... Ловко давил — самого не прищемили. Хотя пытались, конечно.
Шелест виртуальных купюр, уплывших из шоколадного будущего потомков в туманную безнадёгу, наэлектризовал семейную атмосферу до взаимного отторжения. В жизни старого транжиры внешне почти ничего не изменилось. И до того близкие казались таковыми лишь благодаря отличной видеосвязи. Призраки глянцевого монитора, являющиеся во плоти по большим праздникам. Теперь праздничными стали дни, когда в динамиках звучали призрачные голоса.
В одиночестве легче принимать решения. Возможно, ошибочные, странные, бессмысленные, какие угодно. И вот он решился выполнить давнишнее обещание.
— На природу собрались, свежего воздуха глотнуть? — поинтересовался водитель, заинтригованный подсказками навигатора.
Чуть не сорвалось с языка дикое откровение: подыхать собрался.
— У меня важная деловая встреча, молодой человек.
Таксист проникся впечатляющей деловой хваткой божьего одуванчика и умолк.
Встреча с самим собой. Прощальная. Сколько не брось на откуп, а слово держи. Хоть раз в жизни сдержи. Без уточнений, дополнительных условий и ссылок на обстоятельства. Не опасаясь упрёков и кары. Только потому, что обещал. Вечность назад.
Тогда никто ещё не трудился выговаривать его отчество. Новоиспечённый выпускник терпящего реформенные бедствия столичного вуза, дипломированный балбес звался Глебом. Изыскал в коммерческой суете продушину и вырвался на малую родину пропустить рюмку-другую на отцовском юбилее. Переночевал, а с рассветом, не желая биться за место в утлом автобусе, направился к железнодорожной станции пешком через лес. Всего-то напрямую километров восемь, по тропам, естественно, немного больше — отчего бы не прогуляться?
Сначала Глеб спустился к роднику, неутомимо вливающему ледяную свежесть в застланное ряской озерцо. Ещё не растворился туман, а у источника уже толклись жаждущие первозданной чистоты "бутылконосы". Среди лиц неопределённой зрелости маялась юная особа с пластиковым бидоном. Незнакомая. Симпатичная брюнетка.
— Не рановато ли вам, барышня, молодильную воду хлестать?
Польщённая столь заковыристым вопросом красотка тотчас радостно выдала в ответ:
— А она правда целебная?
Да, к молодильным средствам барышне рано прикладываться. Ей школу бы ещё закончить, пожалуй.
— Сомнительно, — рубанул правду-матку Глеб, — но могу подсказать верный рецепт от всех болезней.
Таинственно понизил голос.
— Есть такой местный обычай... старинный. Если человек болен, и даже родниковая вода не помогает, он должен пойти в лес, в самую дремучую глушь. Где нет людей. И там произнести заклинание. Очень громко. Выкрикнуть. "Лес, лес, возьми мою хворь!" И всё пройдёт.
Глеб когда-то вычитал целительное заклинание в журнале из школьной библиотеки. Единственное нечто, задержавшееся в памяти, из россыпи незатейливых баек. И, вероятно, он был единственным на весь посёлок, а то и на район, аборигеном, помнящим такой "старинный местный обычай".
— А вы на себе пробовали?
— Да... Один раз. С тех пор и не болею.
— Иди, иди, балабол! — прогавкала за спиной какая-то бдительная тётка. — Не морочь девочке голову.
Глеб подмигнул зарумянившейся брюнетке и зашагал дальше.
Он ведь даже и не соврал. Хвори спортивного мальчишку не настолько донимали, чтобы сплавлять их к лешему. Но кто неуязвим? Дрянная идея — тащиться на тренировку с больным горлом и температурой. На трассе Глеба скрутила жаркая слабость. Он постоял с минуту, навалившись на глубоко вонзившиеся в снег палки. Затем сошёл с лыжни и ковылял по сугробам, пока не упёрся в груду валежника. Кричать не мог, только едва слышно прохрипел: "Лес, лес, возьми мою хворь!"
Ничего не произошло. Остудило жутью, затрясло. Домой незадачливый лыжник явился чуть ли не на бровях. Заснул, онемелый от вонзившейся в глотку боли, напичканный лекарствами, с компрессом на пылающем лбу. А поутру болезнь превратилась в неприятное воспоминание, в сон.
С того дня Глеб сумел бы растолковать непосвящённым значение слова "самовнушение" толковее самого толкового из всех толковых словарей. Но никому о случившемся в январском лесу не рассказывал, даже полунамёками, опасался насмешек.
Раздумья о странностях былого скомкали время пути в незаметные мгновения. Август уже насорил на опушке палой листвой. Тропа вела на подъём, в сумрачный бор на пологом холме. Глеб остановился, когда понял вдруг, что не слышит собственных шагов. Огляделся. Знакомый с детства замшелый ельник... нет, не тенистый — пронзённый светом до корней. Мертвенно прозрачный. Дорожку замело хвоей. Зелёной, блестящей, живой. В смолистых насыпях увязали звуки. Полинявшие до верхушек ели проецировались на сухой мох истощёнными тенями.
"Что за мор? Короеды расплодились?"
Глеб покачал головой в растерянности и зачем-то сказал вполголоса:
— Лес, лес, отдай свою хворь!
— А много ли ты унесёшь?
Голос звучный, озорной.
Человек шагнул из-за выворотня и неслышно приблизился к тропе.
— Мы знакомы? — неприязненно спросил Глеб.
— Не помнишь меня?
Неизвестный выскользнул из муара теней в дымчатый светопад.
— Ярик?!
Одноклассник. Не друг, но достойный соперник на лыжне.
— Давно тебя не было...
— Кручусь, Ярь... Сам как?
Ярослав улыбнулся, развёл руками. Дела у него, видать, шли вяловато. Зато рукопожатие болезненно удивило энергичностью. Ладонь шершавая, жёсткая... как расщеп сомкнулся.
— И на сколько тебя хватит? — Ярь словно забыл разжать пальцы, напротив, хватка усилилась. — Всего тебя? На деревце?
Глеб отпрянул, вырвал онемевшую руку.
"Я ведь обознался?!"
