Читаем Японский солдат онлайн бесплатно

— … Япония забыла о своем величии! Мы негодуем, что Япония так долго спит после войны. Мы надеемся, что, когда проснутся войска самообороны, проснется и Япония. Проснитесь! Куда девался ваш самурайский дух!..

Это выкрикивал с балкона штаба Восточного военного округа войск самообороны в Токио Юкио Мисима, фашиствовавший литератор, чье кредо с предельной откровенностью было выражено в названии написанной им пьесы — «Мой друг Гитлер». Мисима обращался к сгрудившимся на плацу перед штабом солдатам, подбивая их двинуться к парламенту, чтобы под угрозой автоматов и пулеметов заставить депутатов отменить 9-ю статью конституции, запрещающую Японии иметь армию и вести войну.

На Мисиме — мундир офицера старой императорской армии, на лбу полоска белой ткани наподобие той, что повязывали, идя в бой, офицеры воинства генерала Тодзио в период второй мировой войны. На этой ленте они писали слова, в которых выражалась преданность императору и его предкам-богам, «сотворившим великую и непобедимую Японию».

— … Неужели среди вас нет настоящих мужчин, кто пошел бы на смерть, чтоб уничтожить конституцию, которая лишила Японию того, что делало ее Японией? — вопрошал Мисима. — Если есть, пусть подымут голову или умрут вместе с нами, как подлинные самураи!..

Мисима умолк. Подождал немного. Солдаты в голубовато-серой форме и пилотках с мягкими козырьками переговаривались, топтались, но пожелавших выступить с оружием в руках или умереть вместе с Мисимой среди них не оказалось. Резко повернувшись, Мисима покинул балкон. В кабинете начальника штаба — хозяин кабинета генерал Кэнри Масита давно и близко был знаком с «другом Гитлера» — Мисима расстегнул мундир, принял ритуальную позу, медленно поднял короткий меч и с силой всадил его себе в живот. Один из сообщников отсек Мисиме голову и тоже совершил над собой харакири. Голова сообщника покатилась под ударом меча третьего участника путча.

Это случилось 25 ноября 1970 года.

За четыре года до попытки переворота мне довелось встретиться с Юкио Мисимой и взять у него интервью. Он принял меня в зале для фехтования на мечах. Надо сказать, Мисима весьма преуспевал в этом искусстве: ему был присвоен высокий — четвертый — «дан» по фехтованию. Однако фехтование на мечах Мисима рассматривал вовсе не как спорт. Меч для него служил философским символом, неким воплощением самурайского духа.

В тренировочном кимоно из плотной ткани, с мечом за поясом Мисима сидел на циновке в середине зала, скрестив ноги. Глаза его скользнули по моей визитной карточке, и он устремил взгляд куда-то поверх меня. Я даже обернулся, чтобы узнать, на кого он смотрит. Но позади не было никого — только стена и белое полотнище на ней с огромным иероглифом «тамасий» («дух»). Это полотнище, как мне потом объяснили, вывешивали каждый раз, когда Мисима приходил в зал. На мои вопросы Мисима не обратил внимания. Он говорил сам. Даже не говорил — изрекал то, что, видимо, представлялось ему истиной. И глаза его не отрывались от иероглифа за моей спиной.

— Я не терплю слово «любовь», — медленно произносил Мисима. — Особенно когда речь идет о любви к отечеству наших предков. Родина должна ассоциироваться у японцев с иным словом — твердым и сильным…

Мисима вещал долго. И постепенно я начал понимать, каким предкам поклоняется он: завоевателям Кореи и Маньчжурии, поработителям народов Юго-Восточной Азии. Мне стало ясно и слово, по которому он тоскует. «Война — отец созидания и мать культуры», — провозглашали почитаемые Мисимой предки, война — вот с чем должна ассоциироваться у японцев мысль о родине. Это слово имел в виду Мисима.

Ярким весенним днем 1974 года на перекрестке улиц Гиндза и Харуми — самом людном месте Токио по воскресеньям — остановился грузовик, к бортам которого был прикреплен белый с красным кругом японский флаг и лозунги: «Отменить мирную статью конституции!», «Долой коммунизм!» Из кузова грузовика один за другим проворно спрыгнули на асфальт парни в униформе, очень напоминавшей эсэсовскую, плотным кольцом окружили грузовик и застыли лицом к толпе в позе, тоже хорошо знакомой: руки скрещены на груди, ноги широко расставлены. Из динамиков, установленных на грузовике, гремели марши времен второй мировой войны. Эхо, отражаясь от бетонно-серых многоэтажных громад, повторяло надсадный визг флейт и дробь барабанов. Наконец музыка оборвалась и к стойке микрофона, торчавшей в кузове грузовика, подошел худой, высокий старик с венчиком растрепанных седых волос вокруг блестящей желтой лысины. Это был Бин Акао — главарь Патриотической партии великой Японии. Он прикрепил к борту грузовика карту мира и начал говорить.

На карте всего два цвета — красный и зеленый. Красным закрашен Советский Союз, другие социалистические страны, Индия, Бирма, Шри Ланка, Арабский Восток, большая часть Африки, почти вся Латинская Америка, зеленым — Япония, США, Западная Европа, Австралия, Новая Зеландия. Зеленые пятна — на месте Южно-Африканской Республики, Родезии, Израиля, Южной Кореи. Вслушавшись в слова Акао, я понял это довольно странное политическое деление. Все, что окрашено красным, — коммунистический мир, в него Акао включил и неприсоединившиеся страны, зеленое — мир «свободный».

— Красный цвет грозит стереть с карты цвет зеленый, — говорил Акао. — Коммунизм — наш враг, и, если мы его не уничтожим, — голос Акао поднялся до высоких нот, — коммунизм уничтожит нас. Коммунизм у порога Японии! — Акао уже кричал. — Он вот-вот вторгнется в нашу страну! Он уже здесь! — Акао обвел рукой перекресток. — Коммунизм тут! — Акао выбросил руку с вытянутым указательным пальцем в сторону толпы. — Крушите его! Он наш самый страшный враг!

Бин Акао кончил говорить и, поддерживаемый молодыми охранниками, тяжело спустился с грузовика. Я протиснулся к Акао и попросил ответить на несколько вопросов. Одним из них был такой:

— Воля народов к миру возобладала, и можно надеяться, что принципы мирного сосуществования станут общепринятой формой отношений между государствами с различным общественным строем. А какой, по вашему мнению, наиболее прямой и легкий путь к миру?

Фашист не замедлил с ответом:

— Всеобщее и полное вооружение. Спасение в этом. Сила спасет мир на земле. И в таком вооруженном мире самыми сильными должны быть Америка и Япония. Военные базы — форпосты борьбы за мир — должны окружать Советский Союз. «Красным» удалось свернуть войну во Вьетнаме, но Вьетнамы будут еще! Вьетнам — в Европе! Вьетнам — в Африке! Вьетнам — в Латинской Америке! Вьетнам везде, где есть «красные»! Моя мечта — увидеть в таком Вьетнаме японских солдат.

Грузовик Бин Акао появляется в центре Токио каждое воскресенье. Газета «Майнити дейли ньюс» метко написала: «Много перемен произошло на Гиндзе за истекшие годы, но старый Бин Акао по-прежнему тут». А вот строки из романа, который вы сейчас прочтете: «Подполковник разглагольствовал целых три часа.

— Как я уже говорил вам, — сказал он, — по своим целям, задачам и характеру великая восточноазиатская война — это… последний бой за объединение мировой цивилизации под знаком справедливого императорского правления… Эта война не может быть завершена в ближайшие пять-десять лет, это длительная война обоих лагерей, на которую они бросят все свои силы, и продлится она сто лет… И если мы сохраним преданность императору, усердие и стойкость, свойственные народу Ямато, нам не так уж трудно будет восстановить государственную мощь. Мы должны в ближайшем будущем возродить ее, покончить с господством в мире Европы и Америки и спасти человечество».

Созвучно высказываниям Юкио Мисимы и Бин Акао, не правда ли? Вот почему представляется правомерным, что в 1972 году — когда роман «Японский солдат» увидел свет — писатель Симота Сэйдзи обратился к событиям четвертьвековой давности. «Тот, кто не помнит прошлого, осужден на повторение его» — из этой бесспорной истины исходил писатель, с беспощадностью показывая во всей безобразной наготе японских милитаристов и с болью рассказывая о трагедии, в которую ввергли они японский народ.

«Приступая к осуществлению мер, направленных на оздоровление международной обстановки, — указывал тов. Л. И. Брежнев, — мы полностью отдавали себе отчет, что придется встретить упорное сопротивление со стороны наиболее реакционных, агрессивных кругов империализма, всех политических течений, которые по разным причинам заинтересованы в сохранении международной напряженности» [1]. Роман Симоты Сэйдзи — дополнительное оружие в борьбе с этими наиболее реакционными, агрессивными кругами империализма.

«Военный преступник, проповедующий милитаризм!», «Долой командира батальона!» — так встретили солдаты шестой роты речь полковника, а ведь в 1945 году, когда происходили события, описанные С. Сэйдзи, прозрение наступило еще далеко не для всех японцев, отравленных шовинизмом, долгое время насаждавшимся в их сознании. Вот почему солдаты остальных пяти рот молча слушали речь полковника.

Совсем иное видим мы теперь. «Поступок психически ненормального человека», «Спектакль, разыгранный сумасшедшим» — единодушно оценила японская прогрессивная общественность действия Юкио Мисимы в штабе округа войск самообороны.

Пока я говорил с Бин Акао на весенней по-воскресному оживленной Гиндзе, нас окружила кучка любопытных прохожих. Я обратился к одному из них:

— Что вы думаете по поводу идей Акао?

Тот пожал плечами и коротко бросил:

— Он психопат, наверно.

— А вы? Что думаете вы о программе Патриотической партии великой Японии? — спросил я второго.

— Категорически против нее.

Я опросил десятерых. Не нашлось никого, кто разделял бы взгляды фашиста.

Политика мирного сосуществования, настойчиво и последовательно проводимая Советским Союзом, находит отклик в Японии. Ее приветствуют, разумеется, и японские трудящиеся. Они справедливо полагают, что в условиях международной разрядки им легче бороться за свои права и что взаимовыгодное, долговременное экономическое сотрудничество СССР и Японии, являющееся составной частью такой политики, может оказаться одним из путей решения трудных экономических проблем, с которыми столкнулась страна.

Заместитель председателя Генерального совета японских профсоюзов, объединяющего почти четыре с половиной миллиона рабочих и служащих, Такэси Тамура, в прошлом лесоруб, сказал:

— Сейчас в повестку дня советско-японских отношений встали вопросы экономического сотрудничества, особенно после переговоров в Москве в октябре 1973 года. Я, как японский рабочий, возлагаю большие надежды на такое сотрудничество. В Японии да кое-где и в других странах есть противники советско-японского сотрудничества, но японские рабочие от всего сердца хотят, чтобы оно развивалось на пользу дела мира, к обоюдной выгоде советского и японского народов. Для советского народа это сотрудничество означает ускорение развития восточных районов СССР. Мы, японцы, видим в нем одну из возможностей выйти из экономического тупика, повысить занятость и в конечном счете улучшить жизнь трудящихся.

Принципы мирного сосуществования приемлют и сторонники политического реализма в японских правящих кругах. Они понимают, что соотношение сил в мире изменилось в пользу социализма и прямое столкновение с ним окончилось бы для империализма сокрушительным и полным поражением. Признанием этой реальности служат, например, слова бывшего премьер-министра Эйсаку Сато: «В послевоенном обществе ощутимо снизилась роль военной силы, в то время как возросло значение политического влияния, опирающегося на экономическую помощь и знания». Накануне второй мировой войны японские правящие круги разговаривали иначе. «Дипломатия, не подкрепленная военной силой, ничего не стоит. Теперь величайшей силой является военная готовность, опирающаяся на армию и флот», — заявил в 1936 году Гиндзиро Фудзивара, член правительственных кабинетов накануне войны и в военные годы.

Проявляют заинтересованность в политике мирного сосуществования и японские предприниматели. Деловая заинтересованность подсказывает им, что экономические и торговые связи с Советским Союзом открывают богатые коммерческие перспективы.

В обширной гостиной на втором этаже административного здания концерна «Мацусита дэнки» покойно я тихо. Не верилось, что за зашторенными двойными окнами — шумная и нервная осакская улица. Скромной расцветки просторные плюшевые кресла с широкими подлокотниками, покрытые тонкими кружевными салфетками низкие столики из ценных пород дерева, неброские по краскам картины на стенах, строгого рисунка дорогой ковер на полу должны, по мысли хозяев концерна, подчеркивать солидность и процветание предприятия. Действительно, «Мацусита дэнки» — первый в Японии и четвертый в мире производитель радио — и электрооборудования.

Основатель концерна Коносукэ Мацусита — ему уже более восьмидесяти лет, и недавно он передал бразды правления в руки наследника — в речи перед руководством концерна в 1940 году сказал: «Мы сможем спокойно создавать свои заводы за границей и успешно торговать там только в том случае, если у нас будет полная уверенность в надежной защите со стороны армии. Поэтому, отвечая на требование армии, мы блестяще показали себя в военном производстве».

В гостиной я беседовал с преемником Коносукэ Мацуситы на посту президента — Масахару Мацуситой. Почти утонув в мягком кресле — над подлокотниками виднелась только голова, — он пристально глядел на меня узкими глазами и уверенно, как о хорошо осознанном, говорил:

— Для успешной торговли необходимо, чтобы Япония пользовалась доверием у советского партнера. И в этом направлении нам нужно много работать. Кроме того, Япония должна знать советского партнера, его интересы, особенности и учитывать эти интересы и особенности. В свою очередь и партнер должен знать Японию. Иными словами, — Масахару Мацусита протянул в мою сторону руку, как бы приглашая с особым вниманием отнестись к тому, что он скажет дальше, — широкая торговля невозможна без взаимопонимания. Наш концерн, следуя общей для японского делового мира тенденции, хочет развивать самые тесные связи с Советским Союзом.

Как видите, речь нового главы фирмы разительно отличается от того, что проповедовал Мацусита-старший.

Трезвость во взгляде на то, каким путем следует идти Японии, надежда на дальнейшее укрепление японо-советских добрососедских отношений пронизывали высказывания многих бизнесменов и политических деятелей, профсоюзных лидеров и руководителей общественных организаций, с кем мне пришлось встретиться в Японии весной 1974 года. Но японская действительность сложна и порой противоречива. И с этим я столкнулся тоже.