Читаем Януш Корчак онлайн бесплатно

Книга эта повествует о жизненном подвиге Януша Корчака, об основах его воспитательной педагогики, о самоотверженности, инициативе и мужестве в преодолении трудностей на пути к цели. В ней раскрыт процесс постепенного познания ребенка и развития его врожденных способностей.

 Педагогическое кредо этой книги — любовь к детям, уважение к личности ребенка, трепетное отношение к его сердцу. Она отвечает на вопросы: для чего и во имя чего живет человек? В чем смысл жизни и почему так труден путь становления личности? Как вводить ребенка в жизнь, постепенно заставляя его понимать, что не все в мире справедливо, разумно и неизменно?

Книга эта — размышления о том, как важно освободить воспитание от лжи, суеты, безнравственности, от привычных стандартов и схем. Педагогические идеи Корчака есть поиск скрытых связей между воспитанием детей и судьбой нашего будущего, между детством и зрелым возрастом, в них выход из сложностей и противоречий воспитания человеческой личности.

Дорога смерти в Треблинке называлась «Улицей в небо» — Химмельфартштрассе. Живо и грустно вспоминается здесь конец повести Януша Корчака, где рассказывается о том, как дети мечтали о путешествии к солнцу.

Корчак свою повесть о детях написал еще в 1910 году. Он был тогда молод. Зорок и наблюдателей был его глаз. Вернувшись из деревни, где находился с детьми на летних каникулах, Корчак продолжал выезжать за город, он уже не мог жить без зелени и солнца, любил встречать рассвет в поле.

Можно смотреть и ничего не увидеть, а можно приходить в изумление от бесконечного множества разных насекомых, которые роились под ногами. Видеть и наблюдать труднее, нежели просто смотреть. Жизнь проявлялась в бесконечном и удивительным разнообразии.

Сперва перед глазами плыла только зелень, перемешанная с небом и сумерками, но уже все было видно вокруг от костела на взгорье до темных зубцов далекого леса, где в чаще таилось зверье и текли тенистые речушки. Корчак любил переходить их вброд с той большой осторожностью, будто боялся наступить на дно отраженного неба, а оно спокойно вглядывалось в него всей глубиной, и он шел по нему легко и свободно. Висла туманилась и горела. И он шел от зари, распростершейся над полями. Вдруг следом за ним колыхнулись травы, подняли переполох птицы, а он думал о великом таинстве всеобщего движения природы. Рожь надвинулась на дорогу и тяжело нависла над ней шумною тучей колосьев. Люди, животные, растения, казалось, шли за солнцем, и Корчак мысленно слышал звонкие голоса героев своей повести:

«А может, нам не возвращаться в Варшаву? Может, построимся парами, поднимем флажки и с песней двинемся дальше.

— Kуда?

— К солнцу.

Правда, долго надо будет идти. Но а что нам мешает? Спать будем в поле, а на жизнь заработаем. В одной деревне Гешель поиграет на скрипке и нам дадут молока. В другой деревне Ойзер почитает стихи или Арон расскажет интересную сказку — и дадут нам хлеба.

Где-нибудь в другом месте снова что-нибудь споем или в поле работать поможем.

Для хромого Вайнрауха смастерим коляску из досок и, когда он устанет, повезем его.

Мы будем идти так все дальше и дальше».

— Ну а что потом? — нетерпеливо спрашивали Корчака дети.

На это Корчак отвечал шуткой:

— Внезапно прозвенел звонок на последний урок, и сказка осталась недосказанной.

Сказку доскажет Корчак через много лет, перед самой смертью, в Треблинке, где оборвалась его жизнь в 1942 году. Конец жизни стал трагическим продолжением повести.

Конец повести, оказывается, был пророческим.

Жизнь следует измерять не прожитыми годами, а тем, что человек сделал. Многие проходят по земле, как тени, а Корчак говорил: «Побеседуй с землею, и она научит тебя добру. Kaждый миг жизни неповторим. Поле, которое я видел вчера, сегодня кажется мне незнакомым, а завтра я опять увижу его другим».

Януш Корчак знал, что зависело это не от облаков, которые менялись над ним каждую минуту, а от его собственных чувств и мыслей.

Могучая сила, которая чувствовалась в дубах, щедрая улыбка цветов на солнечной поляне, беззаботное пение птицы в кустах на опушке леса как бы дарили ему долю своей жизни и красоты.

Только добрый человек может любить природу и детей. Человек и природа едины. Придет время, когда он не сможет и дерева срубить — рука не поднимется.

Мученическая смерть писателя Януша Корчака с 200 детьми из «Дома сирот» в 1942 году в Треблинке и сейчас заставляет задуматься над нашей жизнью.

Гитлеровцы почему-то строили лагерь смерти на землях древних славянских поселений. Видно, знали где. Треблинка — в древности место принесения жертв языческому божеству огня. Здесь находилось капище, кумирня славян-огнепоклонников. Отсюда и слово «теребити» — очищать, отделять негодное, но уже не связанное с огнем. Здесь гитлеровцы воздвигли свое «капище» огня, только теперь огонь кормили людьми.

Сейчас Треблинка вызывает в памяти прежде всего страшные газовые камеры фашистского лагеря смерти.

Кто был в Треблинке летом, тот помнит старую, выложенную булыжником сельскую дорогу. Она вела от железнодорожной платформы к газовым камерам. По этой дороге прошли сотни тысяч людей. Бугры на ней стерлись и синели, как мозоли. Стоял солнечный август. День был жаркий и безоблачный. Сосны, возносясь в самое небо легкими вершинами, шумно дышали оттуда запахом бора, и казалось, что это сама дорога уходила к солнцу. Никто не думал, что она будет такой короткой. От вагонов до газовых камер было только 10 минут.

— За 10 минут «Улицу в небо» проходили мужчины, за 15 — женщины, 5 минут уходило на стрижку женских волос у платформы, — свидетельствовал в 1945 году на Нюрнбергском процессе Самуэль Райзман, бежавший из Треблинки в тот памятный день — 5 августа 1942 года. Только 8 августа Райзман добрался до Варшавы. Никто не спрашивал его, как удалось ему вырваться из Треблинки. Все только слушали, что тот говорил. Корчака и его детей уже не было в живых. Они прошли «Улицей в небо».

— Как случилось, — с горечью вспоминал участник движения Сопротивления Казимеж Дембницкий, — что не мы вывели из гетто детей, чтобы спасти их, а гитлеровцы, чтобы отправить в лагерь смерти? Как мы раньше не смогли уговорить его, чтобы он покинул гетто? Он ничего тогда еще не знал о Треблинке, надеялся, что дети там будут трудиться и выживут. О себе он уже не думал и пошел на смерть с полным сознанием ее неотвратимости. Чувствовал, что смерти не избежит, а разлучаться со своими питомцами не захотел, все еще надеясь, что сможет помочь им. На что он рассчитывал? На непредвиденные обстоятельства? На милость завоевателей? На то, что во все времена враги здоровых детей оставляли? Бессмысленно же всех убивать! Он и сам пытался не раз убедить в этом немцев.

Никто не знает, когда Корчак глубоко разочаровался в своих надеждах и расчетах: то ли тогда, когда гнали детей сквозь строй автоматчиков с собаками на Умшлагплац, а может быть, когда везли их в Треблинку в запломбированном скотном вагоне, где было так душно и тесно, что нечем было дышать, и многие дети задыхались и умирали от тесноты и давки, а может, в самой Треблинке, когда шли «Улицей в небо» и он вдруг понял, что не будет уже ничего, а только смерть, неожиданная и внезапная, как разверзшаяся под ногами пропасть. Тогда, может быть, он и поведал детям конец своей сказки о путешествии к солнцу, уверяя их, что треблинская дорога ведет в деревню — в зеленую страну, полную птиц и coлнца. Пусть ехать было неудобно, вагоны были грязные, тесные, пропахшие карболкой. Не будут же немцы заботиться о детях побежденного народа, вот и пришлось терпеть. Главное, что были они в пути туда, где лес да поле, свежий воздух и солнце над головой. И дети спокойно шли за Корчаком, слушали, не спуская с него доверчивых глаз. Еще десять минут пути, и сказка обернется страшной действительностью, свежий воздух — удушливым «циклоном», зелень и солнце — вечным мраком, но это уже будет последний проблеск мысли, может быть, более сильный, чем солнце, чтоб осознать свою смерть...

В книге Корчака «Дети библии» есть слова глубочайшего смысла: «Дашь мне зернышко истины — из него вырастет целое дерево», «Истина растет, как дерево». Это не случайное сравнение. Дерево долговечно. Кто же, как не учитель, заронит в нас это живое зернышко, из которого вырастет новое «дерево истины», ибо старые истины отмирают.

Таким учителем является Януш Корчак. Оставаясь на ухабистых дорогах нашей цивилизации, он предупреждал нас о том, что ожидает мир, если мы забудем уроки прошлого, стремительно приближаясь к своему 2000-летию.

Прошло много лет. Август приходил и уходил. С холмов спускались волнистые тучи созревающей ржи. В лесу сивые ольхи пили из тенистых речек черную, как деготь, воду. Разноязыкая толпа туристов в шортах и в светлых рубашках, расстегнутых на груди, заполнила перрон Треблинки. Молодые немцы стеснялись говорить по-немецки. А старшие — те, из времен гестапо, — виновато молчали и хмурились. Они догадывались, о чем думали их дети, и боялись подробных расспросов.

Голубь сидел на панели, как на пороге огромного мира. На стертый треблинский булыжник упали тени. Камни над ними издали напоминали серые толпы людей, словно погибшие поднялись из пепла, и тут же окаменели, дойдя до края дороги, уперлись в черную гранитную плиту, и лампочки на столбах то загорались, то гасли.

Сразу за деревней открылось это невиданное поле — тысячи необработанных камней, беспорядочно торчащих из земли вокруг центрального обелиска. Вот это и есть как раз то место, где стояли газовые камеры, где заканчивалась «Улица в небо».

В августе 1943 года в Треблинке вспыхнуло восстание. Немцы потопили его в крови, а перед наступлением советских войск ликвидировали лагерь и, чтобы уничтожить следы его, согнали польских крестьян, приказали распахать землю и посадить деревья. Эсэсовцы каждый день проверяли, прижились ли посадки. Крестьян расстреляли, чтобы не оставалось свидетелей.

Много лет туристы проходят по Треблинке знакомой дорогой, выложенной булыжником в солнечных пятнах, когда-то самой короткой дорогой между жизнью и смертью. Но, может, только дорога и помнит тот 1942 год и, молча вглядываясь в лица людей, не верит, что они забыли о ней, что их когда-нибудь снова покинет сознание добра и зла, справедливости и несправедливости, которое заложено в человеке самой природой. И люди тоже вглядываются в трещины под ногами, боясь нарушить молчание. Только птицы поют над головой, пахнет хвоей и солнцем. Треблинка — кладбище теней.

— Многие считают, — говорит Казимеж Дембницкий, — что Корчак сознательно готовился с детьми в Треблинку, чувствуя, что посылают их на смерть, и он будет с ними в последние минуты жизни. Когда немецкий офицер предложил ему свободу, он и слушать его не захотел, только вскочил в вагон к детям и уехал. Этот красивый миф оскорбителен для Корчака. Его в разной форме преподносят нам авторы книг о Корчаке, а смысл остается один и тот же. Я имею в виду известную книжку Ганны Морткович-Ольчаковой, роман французского писателя Алена Бюле «Прощание с детьми», пьесу немецкого драматурга Эрвина Сильвануса.

В романе Бюле Януш Корчак по дороге на Умшлагплац начинает вдруг напевать мотив «Варшавянки», а дети, будто зная слова, смело подхватывают:

— и гордо проходят мимо немецких автоматчикoв, надвинувшихся на дорогу с обеих сторон. А перед самой отправкой эшелона в Треблинку подходит к Корчаку элегантный немецкий офицер. Безбровое скуластое лицо. Может, славянин.

— Это вы написали книги о детях? — спрашивает он, сострадательно глядя на опухшего Корчака. — Вы свободны, дети поедут без вас.

Корчак молчал. Что он мог сказать этому офицеру, предлагавшему предательство? Серое лицо Доктора покрылось темными пятнами. Только теперь дошел до него страшный смысл этих слов.

Жизнь за предательство? Бросить беспомощных детей, которые верят тебе как родному отцу?

Офицер вручает Корчаку бумагу об освобождении. Пусть все видят, как немцы справедливы! Каждый получает по заслугам. Это начертано на воротах всех концлагерей: «Труд вас освободит».

Януш Корчак с гневом возвращает этот документ. Казалось, еще мгновение — и упадет на всех, как обвал, раскаленное небо и поглотит все сразу: это безобразие и позор. Он с трудом превозмогает себя и говорит твердо, почти сердито, чтобы офицер не заметил его минутной слабости:

— Nein![1]

Офицер опускает голову. Пристыженный, возвращается он на свое место, а Корчак идет к детям и, стараясь забыть об инциденте, улыбается:

— Пусть не думают, что человек стал покорным, как бумага, на которой можно написать любую ложь.

За углом затрещали частые выстрелы. Кто-то сбежал со станции. Это был машинист паровоза. Дети сгрудились в кучу. К Корчаку потянулись тонкие худые ручонки. По-цыплячьи задрожали испуганные шейки. У девочек заострились птичьи носики. Курчавые головки мальчишек упали на грудь с желтой шестиконечной звездой. Куда им бежать? Земля, потрескавшаяся от жары, как старая фреска, вот-вот рассыплется под ногами, разверзнется и поглотит всех.

Высокие дома, высокие, наглухо закрытые окна. Каменный коридор на площадь плача.

Но это — уже сцены из фильма Клода Судерса, снятого по роману Бюле. Фильм долго не сходил с экранов французского телевидения.