Читаем Янтарный Виноград Аппалачей (СИ) онлайн бесплатно

  ЯНТАРНЫЙ ВИНОГРАД АППАЛАЧЕЙ

  Каждое лето здесь, в Аппалачах, на особинку. Три года назад было помидорное лето. Сухое, жаркое, но раз в неделю дождь. И снова жара, солнышко томит. С тридцати кустов вышло двадцать два ведра помидор. Крупные, красные, сочные, они заставили мое сердце сжаться, а губы - тянуться в лыбехе. А запах! А вкус! Сладкие - вместо пирожных. Лопай, не хочу. Пожалел, что не высадил все сто-сто двадцать корней. Земли-то у меня - на тракторе туда-сюда кататься.

  Два года назад лето было смородиновое. Помидоры не получились. Из-за дождей все в зелень-ботву ушло. А вот черной, пахучей смородины в том году было - завались. Что только я с нею ни колдобасил! С сахаром перетирал, варенье варил, про кока-колу забыл, целый месяц компотами заливался. Два ведра свежей ягоды отвез Марине. Два полных ведра! Она засмеялась. У нее был такой специальный сепаратор, и она накрутила шестнадцать банок конфитюра.

  Пока она колдовала на кухне, я взял ее гангстеров и мы отправились на озеро Деда Фореста. Там наловили сотни полторы "пятнашек", как я прозвал эту рыбешку из-за черных пятен за жабрами по бокам. Конечно, озеро Деда Фореста - это Dead Forrest Lake. Наверное, никогда не узнаю, почему ему дали такое название. Где там "мертвый лес"? Озеро утопало в буйной зелени кустов и деревьев. Тут были и буки, и сосны, и вязы. И дубки - как же без них в Америке? Озеро подпитывалось донными родниками, и рыба в нем кишмя кишела. "Пятнашки" не давали закинуть удочки, сразу кидались. И на что? На "еврейский" ржаной хлеб, пропитанный подсолнечным маслом.

  Мальчишки были в восторге, какой бывает только когда тебе десять и восемь лет от роду.

  -Дьядья Костья, ай кот другой фиш!

  -Смотли, больсой сан-фиш. Он из этот бакет выплыгивать?

  -Никуда не денется, скоро-скоро женится! - это я им зачем-то так отвечал.

  Вечером на дворе Марининого домика я учил их чистить рыбу. Ножики в руки и против шерсти, против шерсти... Но чистить не ловить. По себе знаю. Им наскучило скрести чешую на третьей или четвертой рыбешке. Все полторы сотни достались мне. Дюжины три я отложил для ухи, остальную рыбу натер сольцой и нанизал на толстую леску. Мальчики никогда не видели, как вялят рыбу. Их отец доигрался со своим компьютером и получил отсидку. Помогал кому-то снимать бабло с чужих счетов. Американцам это очень не нравится. Я спрашивал Марину о муже. Она отвечала неохотно. Был и был. Потом сплыл. Я не стал ее прессовать.

  Уху отварил одинарную, с долькой лимона. Бульон поэтому был чистый, светло-янтарный. Марина посмотрела на меня с недоверчивой радостью:

  -Ого! Не предполагала за вами таких дарований!

  После некоего замешательства она выставила бутылку коньяка и две водочные рюмочки. Я не стал лезть в барабульку и объяснять, что коньяк лучше пить из коньячных пузатых рюмок, шампанское - из плоских, на высокой ножке, текила - пойдет из гранчуков, только соли по ободку насыпать да лимоном прикусывать можно, а из этих, хрустальных - лучше водочку, какого-нибудь "Серого Гуся" или "Абсолют".

  Коньяк был недешевый "Хеннеси".

  Я это заценил.

  Мы опрокинули по рюмашке.

  Потом я учил ее мальчуганов снимать филейные половинки с рыбьего скелета и выбирать косточки. Они слушались и повторяли за мной. Пожилой китаец приехал на битой "тойоте" и привез пиццу из "Домино". И был дессерт. Марина взяла специальный, толстой отливки сферический совочек и всем наскоблила шарики мороженого. А чего же еще, если в этой стране мороженое дают двухнедельному младенцу и ложку ванильного впихивают в беззубый рот умирающего? Сверху, на шарики Марина выложила свой конфитюр.

  -Это что-то с чем-то, - похвалил я, и она покраснела.

  -Мами, я хоцю слиип! - потом объявил маленький.

  Она увела детей наверх, в спальню.

  -Подождите, сейчас уложу их, - предупредила меня.

  Она вернулась минут через пятнадцать-двадцать.

  -Устали они за день, - объяснила зачем-то.

  Я потянулся к бутылке. Она подставила свою рюмочку. В наших движениях появилась завораживающая синхронность. Мне хорошо известно, чем это заканчивается. Только один вопрос бренькал у меня в котелке: ты разницу в годах посчитал? Твой сын старше ее, или как?

  -У меня есть шоколад. Вы хотите шоколаду? - спросила она.

  -Шоколад это звучит сладко, - ответил ей, и она улыбнулась.

  У нее была мягкая и ожидающая улыбка. Белые чистые зубы. Ровная челка - как у девочек моей юности. Родинка на левой щеке.

  После третьей рюмочки она решительно сказала:

  -Вы спрашивали меня о муже... Не хотела сначала говорить. А сейчас скажу. Выпустили его, год назад вышел. Но к нам не вернулся. Уехал в Калифорнию...

  Шоколад был черный, горьковатый. Или французский, или швейцарский. Я посмотрел на часы. Было около одиннадцати.

  -Вы могли бы остаться... - не то спросила, не то попросила она. - Уже поздно, зачем вам ехать?..

  Прошлый год обещал быть черешенным. Мое черешневое дерево дало кипенный цвет по весне. Пчелы, мухи и шмели отработали свой полтинник. В мае месяце ветки были усыпаны маленькими зелеными завязями. Было еще много и смородины, и клубника пошла. Но я назвал год черешенным, потому что впервые, за долгое время, что я живу не в Душанбе, у меня появилась собственная черешня. И много!

  А потом я ляпнулся. С пятого по пятнадцатое июня у меня был отпуск. Точнее, неделя от компании, еще два выходных из следующей недели и один день я прихватил для "личных дел". Последний я хранил, как последний патрон в стволе. Но жадность фраера сгубила. Позвонил Степаныч: хочешь заработать? Пять дней в курортном уголке. В горах-лесах Адирондака. Две штуки налом. Да, ты правильно услышал, цифра "два" и три нуля. Ни таксов, ни шмаксов. Кормежка - от хозяина заведения, жильем обеспечивает - бунгало на нас троих, каждому своя спальня. Что делать? Мне помогать. Заказчику нужно срубить-сколотить баньку. Такой вот наклон мозгов! Баньку по-белому. С дубовыми полкáми, с кадушками по углам, с рифленым окошком. Чтоб, значит, париться ему там до медной красноты. Каменку ему сложат другие. Наше дело - сруб, пол, крыша, потолок, двери, предбанник с лавками. Еще пристройка для чаепития, типа веранды. Обычная плотницкая работа. Декорации понавесят, приколотят позже.

  Я клюнул. И все было честь по чести. Степаныч никаких фигли-мигли не допускает. Втроем, он с племянником и я, мы эту баньку замакерили только так. Два дня, и она уже пахла свежим деревом, еще два - и лавки в предбаннике, пристройка для отдыха, двери, окна, три ряда полков. Пятый день - отделочка. Немного красоты, подоконники, наличники, декоративные панели по стенам, дверные ручки из точеного дуба, антресоли для веников, ставенки на случай зимних вьюг.

  Вечерами мы расслаблялись. Пили канадское пиво "Молсон", зажевывали собственной сушки таранькой. Степаныч практичный и ушлый крепачок, в Союзе работал токарем и пекарем, был воспитателем в детском интернате, записался в менты, стал заведовать рязанской братвой, купил колбасный цех, это уже в начале 90-х, возил сосиски в кремлевскую столовую - с его слов, конечно, сам-то я не проверял. Когда цех у него все-таки отжали, он в ступор не впал, не такой он он человек. Отдышался, осмотрелся, прикинул хэ на зэ, и... наладил поставки отделочной плитки из Германии, резных и наборных столешниц из Италии, инструмента из Штатов. Через американские контакты и выскочил сюда. И сестру с племянником Сашкой вытащил.

  -Вот, Максимыч, выучится Сашок на архитектора, и я могу лапки сложить, глазыньки захлопнуть, - заглядывал Степаныч в будущее. - А до тех пор приказано мозоли набивать.

  Почему-то все русские работяги в Америке любят канадский "Молсон".

  Рассчет в конце недели. Получил я свои две тысячи из рук в руки. А на чем ляпнулся? На том, что погнался за зеленью, а про черешню забыл. Приехал к себе в Пеннсильванию - птицы поклевали все, как есть. Под деревом только горки косточек. Они, скворцы ненасытные, саму черешенку раскромсают, а косточку глотать не хотят, сплевывают вниз, интеллигенты паршивые. Увидели меня, возмущенно раскричались, скрипучими клювами расщелкались. Не понравилось, видишь ли, им, что кто-то там под их деревом гуляет и от горя стонет.

  Я к соседу, Фрэнку, за советом.

  -Фрэнк, как насчет пострелять из малокалиберной винтовки?

  -Хоть мы и на селе, но - запрещено. Считается жилым кварталом. Не я, кто-нибудь из соседей донесет, полиция тут как тут. Тебе нужны проблемы?

  Нет, никаких проблем мне не нужно было.

  Только черешневый год на том и закончился.

  Нынешний сезон я решил никак не называть. Всего было понемногу. Помидоры, правда, не такие сладкие - мой старый грек, у которого я рассаду покупал, помер. Купил у ирландцев. Ну, какие из ирландцев помидорники? Была, конечно, клубника, была смородина. Смородину я пытался сушить, но ничего не получилось. Даже специальная печка-сушилка не фурычила. Клубнику, на дольки порезанную, она сушила, как и было указано в инструкции. А смородину зато - варила.

  Клубнику я собирал по утрам, посыпал сахаром, заливал молоком и сидел на открытой веранде, черпал ложкой, попивал кофеек, смотрел, как солнышко американское встает.

  Дни были заняты работой. Обшивал свой домик изнутри, делал теплым. Предыдущие хозяева держали его за дачку. Мне он нужен был как жилье. Для бобыля, который расчитывает на нью-йоркскую пенсию, должно было хватить. Только чтоб тепло не уходило. Я с самого Вахана ненавижу холод. Это там, в раскаленном пекле, у меня оказались отморожены и уши, и нос, и щеки. Как говорится, и гений - парадоксов друг...

  Аппалачи, конечно, ни в какое сравнение с Ваханом пойти не могли. Первый, назвавший их горами, пусть зажует тамбовский самогон дохлой крысой. Аппалачи в Пенсильвании это холмы. Между ними речушки, озерца, болотины. Кто говорит, что это горы, наверное, никогда не видал настоящих гор. Но зимы тут кусачие. Как вдарит под минус-двадцать по Цельсию, ты мне не балуй! Да с ветрами из Канады и с Великих озер.

  Лето в этом году было какое-то плешивое. Прежде всего, обычной майской засухи не получилось. Потом, уже в июне и июле жарило прилично. Но к моему приезду проходил дождик. И даже выпрыгивали луговые опята на траве в саду. Я их срезал серебряным ножичком и жарил на оливковом масле. Под водку шли, как боровички.

  -Фрэнк, заходи на дринчок!

  -Ты - чокнутый, Константин, ты водку можешь пить утром и вечером...

  -Нет, только вечером. По утрам я пью кофе!

  Впрочем однажды он согласился посидеть со мной, этот итальяшка. В смысле, погреться водочкой. Тогда, несколько месяцев назад, был холодный мартовский денек. Земля еще не проснулась, и мне было нечего делать. Обрезал ветки, расчистил площадку под огород. Съездил в "Хоум Депо", закупил стройматериалы: доски, фанеру, несколько мешков сухого бетона - засыпай в корыто, наливай воды и мешай лопатой. Еще привез широкую стеклянную дверь. Взамен старой самоделки, годов 50-х. Попросил Фрэнка стащить ее с моего грузовичка и вытянуть в дом. Дверь была тяжелая, капитальная. Потом мы вдвоем ее вставили, я вогнал десяток шурупов и отметил уровнем вертикаль.

  Когда закончили, захотелось выпить.

  На второй рюмке Фрэнк сдох. Я добил полбутылки, - бутылка была литровая, - и пошел к себе спать. Фрэнк уже кемарил на диване. У него был вид котика, забитого чукчей. Сколько раз замечал - не могут здешние пить, нет, не могут.

  В этом августе теплая погода тянулась ласково и сытно. Я лопал свои помидоры, варил зеленый борщ из собственного щавеля. По вечерам сидел на своей веранде. Это было то блаженное безделие, которое кто-то называет отдыхом. Мороженое я поливал свежим смородиновым вареньем. Вспоминал о конфитюре Марины. Об ее двух казаках. Мальчики привязались ко мне, а я - к ним. Но: "Дьядья Костя, ти имеешь совсем бели мусташ!"

  Мусташ - это усы.

  Чему мы учимся за время жизни, это расставаниям. Они проходят все легче и легче. Остается легкая досада. Это естественно. Зато нет ни тоски, ни метаний, ни желания выехать на место и разобраться, кто перепутал парковку. Время собирать камни, время разбрасывать камни. Время жить и время умирать.

  В очередной мой заезд в Аппалачи я вдруг увидел, что виноградные кисти на беседке - густо золотистые, в красноватым припеком. Такое золото здесь, в Штатах, называется "розовым". У нас, на матушке Руси, в старые годы говорили: червонное. Моя лоза, которая никак не хотела родить, в этом году дала обвал червонного медового золота. Кисти были янтарные, тяжелые, ароматные. Они словно бы светились изнутри.

  Я поставил раскладную лестницу. Полез наверх. Согнал пару ос, которые покружились в сторонке и опять вернулись к кистям. Ягоды на вкус оказались зрелые, сочные, медово-сладкие. Они мне напомнили мой виноградник в Душанбе. Там он перекинулся сам собой с беседки на крышу дома. Крыша была шиферная. Я, тогда мальчишка, забирался на раскаленный шифер, садился на корточки и отрывал приторно сладкие ягоды.

  Потом я подрос. В моей жизни появился Талесник, Паша Горбунов, сам Арцегов. Бои, сборы, выезды на соревнования. Мир открылся огромным куполом. Но с "седьмовской" бандой я не порывал. Бывало, наваливал полный поднос перед Толей Герлингом, Исой, Хачатуром, Башмаком, Копченым. Угощал. Они пожимали плечами: отдает такой чудесный виноград. Просто так! Уже много позже, под райскими кущами Вахана, мой незабвенный друг Толя, он же Хоттабыч, признается мне:

  -Однажды Копченый распсиховался: он че, хочет нас унизить? А в череп получить не хочет? Это он о тебе, Костя. Напал на него дуремар. Задергался, в натуре, аж пена из пасти брызгала. Я ему говорю: Копченый, присохни, за слова отвечать надо, чем тебя Динар унизил? Сказал что-то? Послал далеко-далеко? А Копченый: почему он дает виноград? Что, самый добрый? Что, самый справедливый? У вас нет, а у меня есть - так вот я с вами поделюсь? Ненавижу таких!..

  Тогдашняя и тамошняя жизнь...

  Кто-то очень нехороший придумал ее.

  Копченый начнет свой чмошняк с отсидки. Дали три года за ящик конфет и картонный короб подсолнечной халвы. До сих пор не понимаю, зачем ему нужна была халва?

  Я учился в университете. Летом подрабатывал на птицефабрике. По вечерам тренировался в нашем зале при заводе Сельхозмаш. Насчет дать в череп Копченый фантазировал не по уму. Он никогда бы не попал в меня. Да он и сам знал это. Когда он вышел после первой отсидки, мы столкнулись с ним возле старого "Детского Мира". Прямо на углу. Я стоял с двумя девицами, которых мы из уличного бахвальства за глаза называли "кадрами" и "чиксами". А он шел вниз от Зеленого базара. Рубашка расстегнута на костистой груди, клеши - от колена, такие носила блатота лет двадцать назад до того.

  -Не понял, Динар, это ты, что ли? Ендать-колотить, а мне назвиздели, что ты в военном училище... на вояку как бы пошел... или что?

  И он сплюнул через гнилые зубы. Для доказательства, какой он крутой.