Читаем Яна и Ян онлайн бесплатно

Теперь я делю свою жизнь на два периода: один — до «времени дождей» и моего семнадцатилетия, в котором остались Михал, Пушинка и прочие, уже не интересовавшие меня дела и люди, и другой — тот, что начался встречей с Яном.

«Временем дождей» назвала март этого года Моника. Лило тогда как из ведра. Все улицы были запружены снующими взад-вперед, похожими на мухоморы зонтиками. Однажды утром раскрыла зонтик и я, чтобы не испортить первую в моей жизни модную прическу. Ведь неопрятная продавщица — не продавщица — таков девиз нашей заведующей. И вот, проводя этот свой девиз в жизнь, она красит волосы в морковный цвет и надевает рабочий халат из силона такого же цвета. Поэтому, сидя за кассой, она очень напоминает толстенькую каротель, говорящую человеческим голосом: «Благодарю вас, заходите к нам еще. Яна, предложи даме пластинку с тем замечательным вальсом, «Время роз». Дана, ты опять кокетничала с покупателем. Магазин — не бюро знакомств, а школа хорошего воспитания!»

Когда вечером я покидаю «школу хорошего воспитания», то кладу зонтик в сумку, набрасываю на голову капюшон и иду домой пешком. Я люблю дождь, особенно весенний. А эту весну я ждала с нетерпением. У меня было какое-то странное предчувствие, будто весной в моей жизни обязательно произойдет что-то важное.

В тот день, когда это наконец произошло, в магазин заехала Моника и сказала, что отвезет меня домой, — как только ей исполнилось восемнадцать, отец стал давать ей ключи от «Москвича».

— При дождливой погоде машина незаменима, Яна. Сейчас ты увидишь, как она поплывет по этому безбрежному морю!

«Дворники» едва успевали стирать струйки воды на переднем стекле. Но Моника вела машину быстро и уверенно. Она вообще была уверенным в себе человеком, и мне ничего не оставалось, кроме как восхищаться ею. Правда, после истории с Михалом мы уже не были самыми близкими подругами, но все-таки поддерживали дружеские отношения. Мы говорили о нашей компании, распавшейся после несчастного случая с Пушинкой. Он все еще был в гипсе и лежал в больнице. Моника сказала, что познакомилась с отличными ребятами и что у нее есть «новое открытие». Тем самым она давала мне понять, что с Михалом у нее все кончено.

Она подвезла меня до большого продовольственного магазина — вечером к нам должны были прийти гости, и нужно было кое-что купить. Недалеко оттуда, в парке, росли два моих любимых крокуса — фиолетовый и желтый. Не прибило ли их дождем? Нет, крокусы не поддались ему и даже цвели. Как я обрадовалась этому!

Домой я опять пришла промокшая до нитки, замерзшая, в грязных-прегрязных сапогах. Передняя была полна испарениями от мокрых курток — значит, все уже вернулись с работы. Но дома оказалась только одна мама.

— Ты соображаешь хоть немного? — воскликнула она, рассердившись, когда увидела меня. — Бродишь по улице в такую погоду! Ты как отец. Тот после работы непременно должен пройтись.

— «Ты соображаешь хоть немного»! — сказала я шепотом девушке в зеркале, висевшем в передней, как только мама ушла на кухню.

Потом я насмешливо улыбнулась этой девушке, а она улыбнулась мне. У нее были довольно красивые зубы, но это, наверное, все, что было в ней хорошего.

— Ну и выглядишь же ты! — опять обратилась я к девушке.

Я никогда не была высокого мнения о своей внешности, а зеркало в передней подтверждало это мнение с откровенной беспощадностью. Совсем другое дело — зеркало в ванной. Оно, вероятно, было волшебным, потому что вечером, особенно после душа, из него смотрела на меня девушка с такими выразительными глазами… ну, почти что интересная. Но разве кто-нибудь, кроме меня самой, увидит мое отражение в этом зеркале?

— Яна, что ты там делаешь? Иди накрой на стол!

— Уже иду…

Я вздохнула: ну никакой возможности уединиться!

— Где же застрял отец? Вы меня замучаете!

Папа вошел чуть ли не в ту же минуту, мокрый, замерзший. Я закусила губу, чтобы не рассмеяться. Он так похож сейчас на доброго великана из сказки! Папа работает кондуктором трамвая, но мог бы преподавать в школе историю или ботанику. А еще он обожает музыку. У нас с ним есть абонементы на концерты «Пражской весны». Мама с Иркой больше любят оперетту и часто ходят в театр «Карлин».

— Росяночка, — прошептал заговорщицки папа, — ты знаешь, что в парке уже цветут крокусы?

Я бросилась ему на шею — нет для меня на свете никого ближе папы, нет другого человека со столь же родственной душой.

Мы сидели в кухне. Круг света от лампы с абажуром падал на стол. Хотя мы редко собирались вот так, все вместе, мне казалось, что всю свою жизнь мы, четверо, провели в этом круге света. И всю жизнь мы смотрели на пятно, что пробивается под потолком сквозь свежую побелку.

— Ирка, вам с папой нужно как-нибудь слазить наверх, наверное, опять крыша прохудилась.

— Плевал я на эту развалюху пани Балковой! Пусть крыша свалится ей на голову, если она не хочет даже гроша дать на ремонт.

— Не очень-то плюй, ведь она свалится на голову и нам.

Мама кажется еще очень молодой, но нашим семейным кораблем она управляет так же уверенно, как своим трамваем. Она умело руководит даже товарищем Ирки, Петром, по прозвищу Орешек. Живет он напротив, на соседней улице. Как и Ирка, выучился на автомеханика, но страшно любит театр. В Пушинкиных пьесах он всегда был лучшим исполнителем и серьезно мечтал поступить в Академию музыкального и театрального искусства, но учиться там надо очень долго, а воспитывает его одна мама, которая получает лишь пенсию по инвалидности.

Когда в тот памятный вечер — памятный, разумеется, для меня — Орешек пришел к нам, мы посмотрели на него — и не узнали. Он выглядел как настоящий артист. Его рыжие волосы были аккуратно причесаны, новый костюм сидел на нем отлично, а кроме того, он надел белую рубашку из дедерона и — конец света! — галстук.

— Ты ли это?! — опомнившись, воскликнула мама. — Уж не жениться ли собрался?

— Я бы женился, если бы вы отдали за меня Яну! — весело сказал Орешек и покраснел.

В тот день, когда мне исполнилось семнадцать и когда я его впервые поцеловала, я поняла, что он относится ко мне не только по-дружески. Это меня немного беспокоит, потому что… Ну, просто Орешек не тот, кто мне нужен. Я не знаю, как будет выглядеть Он, да и ни одна девушка этого точно не знает, зато хорошо знаю, как Он не должен выглядеть.

— Ну, с ней бы ты натерпелся! — смеясь, сказала мама и сразу же начала перечислять мои недостатки: неаккуратная, ничего не умеет, бестолковая… Но папа прервал ее и обратился к Орешку:

— Ты, Петя, что-нибудь отмечаешь?

Папа всех наших друзей всегда называет по имени, и Пушинку он тоже называет Рихардом, хотя это имя подходит ему, как боксерская перчатка воробью. А меня он иногда ласково называет Росяночкой.

— У меня завтра день рождения, и я хотел бы… хотел бы пригласить Ирку и Яну куда-нибудь потанцевать. Когда тебе девятнадцать, пора уже… проститься с юностью, не так ли?

Мама с папой рассмеялись, и мы все начали его поздравлять. Но потом мама меня разозлила. Она заявила, что если с Орешком и Иркой, то она меня, конечно, отпустит. Однако только до двенадцати!

Я вовсе не жаждала танцевать с собственным братом и Орешком, но после маминого заявления мне ужасно захотелось прийти домой на рассвете. Моника делает что хочет, и Дана — а она ведь еще ученица! — иногда приходит в магазин прямо с вечеринки, а я… Нет, лучше я промолчу и гордо удалюсь в свою комнату.

Правда, комнатой ее можно назвать условно. В прошлом это была каморка при кухне, и в ней жила прислуга богатых квартирантов пани Балковой, вдовы владельца недвижимости, как написано в ее визитной карточке. В каморке уместились диван, шкаф, два небольших плетеных кресла и столик. Папа с Иркой сделали мне полки для книг и пластинок. Центрального отопления здесь нет: прислуге, конечно, оно не требовалось, ну а я пользуюсь электрокамином.

Таково мое гнездышко. Мое и моего друга — летучей мыши Квидо, поселившейся в одной из башенок, прилепленных к фасаду дома. Каждый год, в марте, я слышу, как Квидо пробуждается, почувствовав приближение теплых весенних ночей. Но будут ли в этом году теплые весенние ночи?

Из кухни до меня доносились голоса. Я слышала, как Орешек говорил, что Пушинка просил его с Иркой в субботу приехать за ним в больницу.

— Належался он там, бедняжка! — раздался горестный голос мамы.

— Но, в конце концов, он получил желтый билет, — сказал Орешек.

— Ты что, завидуешь ему?! Что из вас получится, если вы не послужите в армии?

Мама, видимо, очень разволновалась, но я уже не слушала ее. Я начесывала себе волосы и вдруг уловила легкий шорох, доносившийся из башенки. Я прижалась ухом к стене. Так и есть — Квидо просыпался!

Я открыла окно. Дождь прекратился, но вода все еще с шумом текла по трубам. По небу стремительно проплывали дождевые тучи. Кое-где между ними загадочно мерцали звезды. И меня охватило какое-то особенное, радостное предчувствие: кончается «время дождей» и теперь что-то обязательно случится!

Я сидел в «Манесе» с Иваном и Эвой и скучал, наблюдая, как мой лучший друг всякий раз послушно гасил сигарету, когда она со вздохом говорила:

— Опять куришь?

А с какой готовностью он выпрямлялся, когда она щебетала:

— Не горбись так, милый!

В седьмом классе мы с Иваном дали зарок на всю жизнь не иметь ничего общего с женщинами… Это произошло после того, когда я случайно наступил на тетрадку нашей лучшей ученицы Лаштовковой и мои одноклассницы набросились на меня, словно стая диких гусей. Иван героически встал на мою защиту, но девчонки надавали тумаков нам обоим, вытряхнули наши учебники из портфелей, а в довершение всего нам же в дневники записали замечание за «грубое отношение к одноклассницам». Так что с девчонками мы завязали навсегда. Об уроках танцев не хочется и вспоминать — это было сплошное мучение.

К счастью, жили мы и более возвышенными интересами. Дедушка Ивана работал на факультете естественных наук, и внук, конечно, хотел стать биологом, а я конструктором и изобретателем. Мы решили посвятить себя новой науке — бионике, возникшей на стыке биологии с техникой. Но… это были только мечты. Наши успехи в школе были весьма посредственными, и в конце концов мы не отважились продолжить учение.

Короче говоря, мы пошли на стройку. Там нам обоим сразу же закрутила голову черноволосая Маришка из рабочей столовой. Но когда до нас дошло, что поклонников у нее хоть отбавляй, а нам она просто пудрит мозги, то мы распрощались с ней без особых сожалений. Да и о чем жалеть? Девушки к нам благоволили — как-никак лучшие нападающие футбольной команды. Правда, слава наша вскоре померкла, потому что свободного времени у нас стало меньше: ведь мы учились.

И вот Иван сидел здесь со своей молодой женой, которая ждала ребенка. А я? Я тоже ждал… Эвину подругу Монику, дочь нашего директора.

— Где она? Что с ней? — спросил Иван.

— Ну что с ней может случиться! — ответил я, стараясь казаться безразличным.

— Ты, Ян, только не притворяйся, — прощебетала Эва. — Тебе можно Позавидовать: такая девушка тобой заинтересовалась! А ведь у Моники масса поклонников. У меня их тоже было немало, но я вот влюбилась в него, моего Иванека.

Ну и созданьице посадил себе на шею мой друг! Было время, когда мы переписывались с Сережей из Братска и собирались совершить грандиозное путешествие по Сибири. Но и этой мечте, как, впрочем, и другим, не суждено было сбыться. Как только в жизни мужчины появляется женщина — конец всем мечтам и планам. Мне было так горько, что я не мог даже спокойно смотреть на эту парочку. Лучше уж глядеть на сидящих за соседним столиком парней и девушку.

Парни что-то горячо обсуждали, а девушка в их разговор не вмешивалась, сидела спокойно и поигрывала соломинкой, помешивая ею лимонад. Вот она наколола на соломинку черешню, какое-то мгновение ее рассматривала, а потом отправила в рот… И в этот момент взглянула на меня.

Встречал ли я когда-нибудь такие глаза? Какого они цвета? Голубые? Нет, серые или черные… Черт возьми, какие же у этой девушки глаза? Она не избегала взгляда, но в этом не было ничего вызывающего. Казалось, ее что-то неожиданно поразило. Я тоже был поражен. Самим собой. Я смотрел в глаза незнакомой девушки и не мог оторваться.

Заиграла музыка, певица подошла к микрофону и, подражая Наде Урбанковой, запела:

— «Дорогой мой…»

Я поднялся и спросил сидевших за соседним столиком «атлетов»:

— Разрешите?

Они посмотрели на меня не очень дружелюбно, особенно рыжий. Но я уже обернулся к девушке и успел сказать:

— Разрешите вас пригласить?

Она немного помедлила, как бы раздумывая, но потом положила соломинку в бокал и поднялась.

Девушка оказалась почти на голову ниже меня. А мне всегда нравились высокие девушки. Такие, как Моника. Но в этой что-то было… Не знаю что, но что-то такое трогательное, милое. Она молчала. Я тоже. Когда же музыка на время умолкла, девушка заметила, что пластинка с этой песней распродается мгновенно. Я сказал, что мне нравится, как поет Урбанкова, однако я отдаю предпочтение Удо Юргенсу, а вообще больше всего люблю Боба Дилана.

— «Сколько трудных дорог нужно смело пройти, чтоб по праву мужчиною зваться…» — пропела она тихо, но абсолютно правильно. У нее был довольно приятный голос.

— Я вижу, вы в музыке разбираетесь, — похвалил я.

— Я ведь продаю пластинки, — смеясь, созналась она. — С записями оркестра Чешской филармонии, битовой музыки, Вацлава Гудечека, Карела Готта, Плавеца — какие хотите. — Смех у нее был тихий и приятный.

Мы очень оживленно беседовали, и я совсем забыл, что мы танцуем. И все же я увидел, как к их столику подошел официант. Она, вероятно, тоже это заметила, потому что тут же испуганно спросила:

— Наверное, уже двенадцать?

Теперь я наконец рассмотрел ее глаза. Они не были ни голубыми, ни серыми, ни черными. Они были цвета анютиных глазок.

— Этот танец мы дотанцуем, но потом я должна идти.

Проигрыватель умолк. Сейчас девушка уйдет, и я, может быть, больше никогда ее не увижу. А может, так лучше? Чтобы в жизни у тебя была мечта — мечта о девушке с глазами цвета анютиных глазок. И снова я удивился самому себе. Откуда во мне столько романтики? Я всегда избегал ее. И вдруг — опять неожиданно для самого себя — я заговорил:

— Я даже не представился, хотя на уроках танцев нас учили этому прежде всего. Меня зовут Ян.

В «анютиных глазках» блеснули смешливые искорки.

— А я — Яна, — сказала она.

На этом беседа оборвалась, потому что около нас появился один из ее парней, не рыжий, а другой, и сказал, обращаясь ко мне:

— Извини, но я должен доставить сестру домой до двенадцати.

Я вернулся к нашему столику. Иван весело посматривал на меня, а Эва с видом оскорбленной герцогини проговорила:

— Моника звонила, однако ты, к сожалению…

— Она хотела сообщить тебе, что у ее отца опять в гостях какие-то иностранцы… — начал было Иван, но Эва не дала ему договорить:

— Что ты ему объясняешь? Ты же видишь, что его это не интересует.