Читаем Яд Версаля онлайн бесплатно

До семи лет я жила в доме своего отца, Фабьена Лебона, который происходил из довольно простой семьи родом из Прованса, разбогатевшей в свое время на виноторговле. Мой дед Франсуа оказался крайне ловким и удачливым малым, который, заработав приличное состояние, купил своему сыну хороший дом и должность в Париже. Дед, до самой смерти живший в захолустье, мечтал, что когда-нибудь его сын «выбьется в дворяне».

Первое время отца еще интересовали провансальские дела, но потом, как водится в Париже, он завел местного приказчика, которому и доверил их ведение. Несмотря на красивый особняк с садом за кованой решеткой в центре города и статус уважаемого члена общества, отец всегда был недоволен своим положением. Он постоянно желчно комментировал поведение «дворянских выскочек», которым отчаянно завидовал.

— Напридумывали должностей с высоким жалованием для бездарей! — ворчал он, садясь завтракать в роскошном халате из лионского шелка. — Один подает королю чулки, другой — башмаки — и вот они уже столпы общества с огромной мошной. Как же — дворяне!

Отец весьма болезненно относился к тому факту, что был обычным буржуа, в чьих жилах не текло ни капли аристократической крови. Конечно, он слышал о том, что немало богачей «из простых лягушек» прикупили себе дворянство, но природная гордыня не позволяла ему опуститься до таких «низких средств». Однако он с превеликим удовольствием предавался тому образу жизни, который могли позволить себе богатые аристократы, подчеркивая тем самым, какая огромная пропасть отделяет его от бедноты из третьего сословия. Он даже приобрел себе загородное имение, заложенное неким обедневшим аристократом, который не смог внести за него кредит.

Этот дом, белевший в глубине тенистого парка с темными аллеями, издали неизменно поражал всех своей целомудренной прелестью. Но выбравшись из кареты и подойдя поближе, гости невольно отмечали, что старинное здание из серого камня, несомненно, нуждалось в уходе: проглядывавшие кое-где на стенах щербины и выбоины безмолвно свидетельствовали о том, что у бывшего владельца поместья, увы, на счету был каждый сантим.

Но моего отца не слишком интересовала его ухоженность, поскольку наша семья бывала там преимущественно летом. Будучи человеком широкой души, а попросту — жуиром и мотом, отец часто проводил дни в забавах на псарне или фехтуя с многочисленными приятелями. Заботы по выбиванию налоговых повинностей с крестьян легли на мою матушку Изабеллу, оставив на ее бледном лице печать усталой обреченности. На ее же хрупких плечах лежала обязанность следить за тем, чтобы наш парижский дом блистал. И он блистал!

Новомодные шторы из лионского шелка, огромные венецианские зеркала в золоченых ажурных рамах, бесчисленные фарфоровые статуэтки (особенно мне нравилась пастушка, стоявшая на камине) и гобелены, китайские лаковые шкатулки, столовое золото и серебро (которое гораздо позже на военные нужды конфискуют солдаты Короля-Солнце) и много чего еще. Бесшумной тенью матушка скользила по огромному дому, хлопоча по хозяйству, приглядывая за слугами и время от времени тихо произнося корсиканские ругательства, доставшиеся ей в наследство от моей бабушки. Между делом матушка производила на свет божий многочисленных детей, из которых выжила одна я.

Мама была католичкой, как и мой отец, но в отличие от него она твердо придерживалась правил религиозной жизни. Мы с ней изучали Библию, а также она дала мне начальные знания арифметики, чтения, письма и латыни. Учиться я любила. Гораздо меньше мне нравилось рукоделие, но мама говорила, что каждая девочка должна это уметь, чтобы потом стать добродетельной женой и хорошей хозяйкой. Но у меня никогда узор или шов не получался так же ровно и красиво, как у матушки: где-нибудь, да выбьется петелька или поползет строчка криво. Мама никогда не ругалась. Она смеялась, гладила меня по густым темным волосам и успокаивала: «Зато ты, доченька, самая красивая. Когда вырастешь, то выйдешь замуж за прекрасного графа».

— А он захочет на мне жениться?

— Конечно, на такой-то красоте! Вон какие у нас красивые глазки!

Несмотря на то, что отец уделял мне мало внимания, я любила его. В его доме я росла вольно и свободно. Больше всего мне нравилось проводить вечера в библиотеке со своими бумажными друзьями в пыльных кожаных переплетах, которые многое поведали моему пытливому детскому уму. Заботясь о моем обучении, отец отдал меня, семилетнюю, в женский монастырь, где я быстро заскучала и почувствовала себя диким шиповником, нахально нарушающим строгую геометрию безупречного розового цветника.

Я знала гораздо больше того, что предлагали девочкам для изучения сестры из конгрегации, часто задавала по наивности вопросы, которые окрестили «каверзными». Когда я спросила «Зачем Господь создавал людей два раза, они в первый раз не получились что ли?», меня посадили на хлеб и воду на три дня в отдельную келью с дощатой лежанкой и узкой прорезью для света.

Так я продержалась целых пять лет. Родителям навещать девочек в монастырской школе запрещалось, но деньги — самые лучшие ключи от всех дверей. Чаще меня навещала моя добрая мать, а когда изредка я видела отца, то всякий раз просилась домой. Но отец был непреклонен, потому что считал, что монастырское обучение- это хороший капитал к приданому для девушки, чтобы она могла сделать выгодную партию.

Мне исполнилось уже двенадцать. Однажды теплым весенним днем, когда птицы весело чирикали, поклевывая хлебные крошки у моего распахнутого окна, меня вызвала к себе аббатисса Клотильда. К тому времени обо мне уже сложилось мнение как о своенравном и перечливом ребенке, от отчисления из школы которого удерживают только хорошие деньги, которые отец платил за мое содержание и обучение, и его вливания в монастырскую казну. Я шла через галерею монастыря, залитую солнечным светом и молилась.

Аббатиса выглядела не строгой, скорее, печальной. Я облегченно вздохнула. Но тут она посмотрев мне прямо в глаза, участливо произнесла:

— Этель, дитя мое. За тобой приехал отец. Твоя мама умерла.

Детство я провел в провинции Лангедок-Руссильон, недалеко от Тулузы. Не склонные к любознательности умы тотчас бы решили, что мне повезло родиться в благословенном Богом южном краю, где пышнотелые селянки круглый год собирают виноград, утирая шейными платками бусины катящегося со лба пота. И по-своему будут правы. Но в равнине предгорья, где мы жили, всегда было ветрено и часто прохладно. До сих пор помню наш старый дом, продуваемый зимой холодными ветрами и давно не знавший ремонта. А, может, его и не было от самой его постройки. Порой дуло так, что ставни ходили ходуном. Поэтому их зимой никогда не открывали и крайне редко проветривали дом.

Отец мой, Николя де Ирсон, происходил от рано обедневшей ветви дворянского рода из Нормандии, где, как известно, еще в древности осели выходцы из Скандинавии. Он и выглядел как истинный северянин: крупный, с пышными волосами цвета спелой пшеницы и серыми глазами. Он выделялся на фоне местных смугловатых жителей, как подсолнух, непонятно как выросший среди дикого поля.

Я унаследовал его внешность, поэтому моя мать всегда замечала мою золотистую голову среди местной темноволосой ребятни, к моему вящему неудовольствию, и зазывала меня домой в самый разгар детских игр.

В отличие от отца мать моя, Инесс, урожденная Фабрю, была южанкой, и, говорят, не без примеси родовитой каталонской крови. Впрочем, о ней было достоверно известно лишь то, что ее мать, моя бабушка, очевидно, горячая штучка, сбежала из дома с каким-то немецким священником и рано умерла от горячки, успев отдать маленькую дочь на воспитание своим родителям.

Мать была истой католичкой и рано приобщила меня к вере. Вечерами, кутаясь в теплую шаль, она сажала меня рядом с собой и читала вслух Библию, время от времени строго поглядывая на отца, похрапывающего в кресле после изрядной порции горячительного.

Выпить отец любил. А напившись любил говорить о своих славных предках, среди которых поминал и заживо сожженную придворную даму и чернокнижницу Беатрис де Ирсон, родством с которой чрезвычайно гордился. На что уязвленная мать, которая старалась не вспоминать лишний раз о своем происхождении, попрекала его тем, что он, такой родовитый баронет, уехал из Нормандии в Лангедок «без штанов», ибо имение досталось его старшему брату, и Николя сумел хоть как-то приподняться в жизни лишь благодаря ее родне.

И это было недалеко от истины. От маминого дедушки он принял фамильное дело — разведение лошадей и мулов. Нельзя сказать, чтобы это было очень прибыльное занятие, скорее, оно позволяло лишь набирать долги и едва сводить концы с концами. Сколько я себя помню, в нашем доме лошади всегда были главной заботой, и все, что отец выручал на их продаже, шло опять же на лошадей. Можно сказать, что они жили гораздо лучше, чем мы сами.

Но я всегда очень любил этих красивых животных, любовался их первобытной, совершенной статью. Утром, как только просыпался, я бежал на конюшню, чтобы скормить кусочек хлеба одному из своих любимчиков, вороному жеребцу Буяну. Я часто вспоминаю эти минуты: туман, тянущийся с гор, сырой пронизывающий ветер оттуда же, колючие губы Буяна, хватающие хлеб с моей руки, его шершавый влажный язык и вездесущий запах конского навоза… Тогда мне казалось, что не губы коня касались моей ладони, а птица счастья садилась на нее.

Конечно же, мне очень хотелось не только ухаживать за лошадями, но и стать настоящим наездником. Однажды я, семилетний, с трудом вскарабкался на Буяна и должно быть неловко задел его своими старыми изношенными ботинками. Конь взбрыкнул — я и полетел с него кубарем, сильно ударившись о землю. Я потом долго хромал, и мне велели строго-настрого забыть о катании на коне. «Не для того я каждый день ломаюсь на конюшне, чтобы некому было передать мое дело!», — кричал отец, дыша мне в лицо винными парами.

Отца можно было понять: в семье я был третьим ребенком из четверых детей и единственным мальчиком. Наследник дела и титула. Двух старших сестер я не помню: они были значительно старше. После меня родители на излете своих страстей родили сестренку, которая была моложе на пять лет.

Арлетт, эта маленькая копия нашей матери со своими круглыми карими глазами и медными кудряшками, постоянно ходила за мной, как хвостик, семеня на пухленьких ножках. Поэтому она часто держалась за край моей одежды. Но я будучи ребенком резвым и непоседливым, часто забывал об этом и порывался куда-то бежать. Арлетт, потеряв спасительную опору, выскользнувшую из ее маленьких ладошек, падала на попу, обиженно поджимала губенки, и слезы беззвучно катились по ее круглым щекам. Она никогда не ревела в голос, как другие малыши. Но выглядела настолько удивленно-обиженной, что хотелось побыстрее загладить свою вину.

Она всегда находилась рядом со мной, словно тень. В холодные осенние ночи я согревал ее ладошки, и она быстро засыпала, прижимаясь ко мне и обвив мою шею ручонками. Я любил сестренку и никому не позволил бы причинить ей зла. Матушка, видя нашу горячую дружбу, приговаривала: «Вот не станет нас с отцом, не бросай сестру, Эжен».

Когда к нам домой приходил местный настоятель, отец Себастьен, чтобы учить меня всевозможным наукам, которые знал сам, сестренка всегда сидела рядом и внимательно слушала, открыв рот. Хотя что она понимала в свои три года! Мне же хотелось вместо этих уроков сбежать куда-нибудь на реку — искупаться или посидеть с удочкой на берегу. Порой я так и делал.

Мать строго наказывала за эти проделки, потому что намеревалась дать мне хорошее образование. Видя, что от домашнего обучения мало проку, она отказывала семье во многом, экономила, на чем только можно, но скопила-таки достаточно денег, чтобы определить меня в монастырскую школу в аббатстве Святой Марии в Лаграсе. И было мне в ту пору восемь лет.

Когда отец увозил меня из дома, я с грустью смотрел на дорогу, на которой остались стоять мать и сестренка. Арлетт вдруг побежала за повозкой с отчаянным криком, падая, плача и шепелявя: «Эзен, Эзен, не уеззяй!». У меня закипели слезы, я закусил губу, чтобы не расплакаться. Так в памяти и осталась моя маленькая сестренка, бегущая за мной босиком по пыльной проселочной дороге. Начиналась другая жизнь вдали от дома.

После того, как похоронили маму, я на коленях умоляла отца не отправлять меня назад в монастырскую школу. Отец прикинул, что если он наймет мне учителей для уроков на дому, то расходов будет меньше. К тому же обучение на дому становилось модным у знати, а отец всячески старался ей подражать.

«На этих монашек не напастись, их там чертова прорва (прости меня, Господи!). Хорошо, детка, оставайся дома!» Я с радостным визгом бросилась отцу на шею, он только ласково улыбнулся и погладил меня по голове.

Отец был, кажется, тоже рад: ему в голову пришла странная идея — обучить меня фехтованию, раз уж Господь не дал наследника-мальчика, и обрести в моем лице постоянного партнера по играм со шпагой. Впоследствии он не раз говорил мне, что будь я мальчишкой, из меня получился бы «превосходный дуэлянт».

Но больше фехтования меня тянуло в прохладу библиотеки. Хозяйственными делами меня не обременяли, да и в доме появилась Жюстин, румяная, крепкая молодая женщина из провинции, которая после смерти матери поселилась в нашем доме на правах экономки. И, возможно, не только: судя, по пылким взглядам, которыми они с моим отцом обменивались. Отец был еще молод, ему не было и сорока. К тому же он был красив той мужской брутальностью, которая не дает женщине опомнится и берет ее в плен с первого взгляда. Но я еще не интересовалась такими подробностями из жизни взрослых.

Шли годы. Мне исполнилось шестнадцать, когда у меня сменился учитель французского языка. Однажды в мою комнату вместо пожилого, вечно трубящего в кружевной носовой платок мсье Дюшена, который, действительно, походил на старый, кряжистый дуб (le chêne — дуб), вошел Он. Отец представил его:

— Этель, ma chérie, это твой новый учитель французского, мсье Эдриен Жантиль. Он научит тебя изъясняться изысканно и утонченно, как это делают при дворе Его Величества!

Мсье Жантилю было около тридцати. Большие карие глаза на худом некрасивом лице смотрели на меня строго. А дальше непонятно, что произошло. Просто он улыбнулся, его лицо преобразилось и показалось мне самым красивым на свете, когда он сказал приятным баритоном: «Добрый день, милая мадемуазель!»