Читаем Я, живой (СИ) онлайн бесплатно
Я, ЖИВОЙ.
"...самое страшное, что могло произойти с тобой, уже случилось
-- ты родился..."
Пролог.
Этой ночью отец Ролан не спал, что случалось с ним в последние годы не так уж и редко: к старости начинаешь всё чаще просыпаться по ночам -- ноющие кости и тяжесть в груди поднимают из постели не хуже плети. В такие ночи отец Ролан спускался из своей кельи вниз, в храм, и бродил, слушая эхо собственных шагов и размышляя о прошлом: когда впереди остаётся всё меньше непройденного пути, волей-неволей начинаешь оглядываться назад.
На его век пришлось несколько малких воин, прошедших под благородными лозунгами и по менее благородным причинам: страны-соседки уже лет сто грызлись за золотые прииски -- есть из-за чего спорить. Есть, что вспоминать.
- Да, нынче всё измельчало, нынче уже не то... - пробормотал старик, кашлянув в кулак. - Грызутся без толку... Вот ещё лет двести назад какие были воины!.. Целые страны без следа исчезали... А теперь? Эх...
Он аккуратно поправил замигавший фитилёк лампы, сухой ладонью потёр глаза и побрёл к алтарю, по правую сторону которого, едва приметная, виднелась дверь наверх, в его келью.
Весь храм был погружён в темноту, только кружок света покачивался вокруг старого монаха, бредущего вдоль ряда скамей. Далеко с площади донеслись два звонких удара колокола с башни ратуши.
Старик взялся за ручку двери. "Нужно поспать, - подумал он, - хоть немного, не то завтра совсем не смогу подняться".
Вдруг он почувствовал, как по ногам лизнуло сквозняком, от чего сразу заныли суставы. Сквозняков в большом храме, конечно, хватало, но сейчас холодом совершенно явственно потянуло от подвальной двери. Кряхтя, отец Ролан подошёл поближе. Так и есть: между косяком и дверью зияла щель сантиметра в два -- сразу и не заметишь.
- Старость... Прости Господи... - прошептал монах. - Конечно же, я забыл запереть её днём.
Но проверить, всё-таки, было не лишним, и, бормоча себе под нос, отец Ролан начал спускаться по винтовой лестнице вниз, в склеп. С момента основания церкви здесь хоронили всех священников, служивших в ней. Были в их числе и прославившиеся благими делами и подвижнической жизнью, чем отец Ролан, как нынешний настоятель храма, гордился. Один раз в неделю он обходил весь склеп, снимал паутину и стряхивал пыль, и затем запирал дверь на ключ. И ни разу ещё до сих пор не забывал сделать этого. Открытая дверь насторожила его, пусть даже он не захотел признаться в этом самому себе.
Побитые временем ступени так и норовили вывернуться из под ног: кирпичи крошились, цемент не держал камни.
- Воры... - пробормотал отец Ролан. - Ничего святого, даже храм Божий обворовать готовы. А!..- Он махнул рукой. - Все строители такие, иродово племя...
Лестница, которая, казалось, год от года становившаяся всё длиннее и круче, наконец, закончилась. Старик побрёл по коридору, подсвечивая дорогу мигающей лампой. В её переменчивом свете на стенах можно было различить таблички с наполовину стёршимися именами. За ними, замурованные в нишах, лежали гробы.
Мертвецов отец Ролан не боялся никогда. Ещё послушником он не раз слышал от своего духовника: "Не бойся мёртвых, опасайся живых. У мёртвых свои заботы: из Ада их не выпустят, а из Рая они и сами не уйдут. А мороки, бесами насылаемые, являются лишь к тем, кто духом слаб и о призраках, да о всяких фантасмагориях помышляет. Одолеют тебя сомнения -- помолись, и всё пройдёт". Потому теней он не боялся, в отличие от живых, и оттого, заметив слабый свет, пробивавшийся из-за поворота, признаться, струхнул.
"Видать, когда днём приходил, фонарь оставил". - совсем уж не веря себе, подумал монах. Подкравшись, он осторожно заглянул за угол, и увидел человека. Тот сидел спиной к монаху, и перед ним, в груде каменного крошева, стоял выломанный из стены гроб.
Отец Ролан почувствовал, как на лбу выступила испарина, а язык прилип к пересохшей гортани. Неверной рукой он утёр пот и подвинулся ближе.
Человек медленно поводил руками над гробом, что-то невнятно бормоча. Длинные пальцы в тусклом свете, казалось светились. Тут только отец Ролан заметил, что фонаря у человека нет, а свет исходит отовсюду, будто светится сам воздух. Священник вцепился в стену, боясь пошевелиться, и в то же время страстно желая бежать отсюда подальше.
Крышка гроба вдруг засветилась злым, красным светом, а в ушах у монаха надавило, и перед глазами поплыли круги. Это продолжалось несколько секунд, затем крышка с грохотом отлетела прочь, и всё прекратилось.
Человек ухватился за край плиты и начал рыться внутри гроба. Хрупкие истлевшие кости сухо затрещали, заставив старого монаха вздрогнуть от отвращения и страха, а человек бережно извлек на свет большую плоскую шкатулку. Снова что-то незримое появилось в воздухе. Человек шептал, его пальцы выводили странные знаки над шкатулкой, полыхавшей ярким пурпуром. Стало холодно, капельки влаги на стенах и потолке мгновенно замёрзли, а по камню протянулись инеевые узоры. Отец Ролан отдёрнул руку от стены, едва удержавшись, чтобы не вскрикнуть -- пальцы обожгло холодом.
Шкатулка то яростно вспыхивала, то гасла, и шёпот человека становился всё внятнее и отчётливее, хотя разобрать слова монах всё равно не мог.
Раскалившись до ослепительного блеска, шкатулка вдруг начала гаснуть, и вместе с этим постепенно отступил холод.
В тишине звонко щёлкнула крышка, и, забыв об осторожности, отец Ролан подался вперед, пытаясь разглядеть как можно больше.
- Она... - разнесся по склепу хриплый голос.
Человек поднялся, и священник разглядел, что он держит в руках большую книгу в почерневшем кожаном переплёте, казавшуюся невероятно древней. Человек бережно убирал её в сумку, и отец Ролан внезапно понял, что вор собирается уходить. И уходить он будет тем же путём, которым явился.
Старик поднялся, почувствовав, как всё тело, давно уже отвыкшее от резких движений, отозвалось болью. Он засеменил к лестнице, понимая, что уже не успеет, услышал позади себя шаги и в то же мгновение ощутил мягкий толчок. Ноги подкосились, пол метнулся навстречу, он упал, сильно разбив лицо, -- перед глазами по полу быстро растеклась бурая лужица, -- но боли не почувствовал. Отец Ролан попытался подняться, однако тело его не слушалось.
Ужас нахлынул волной, разом вытеснив все мысли, и сквозь навалившуюся тишину старик различил гулкий стук каблуков. Шаги приблизились и затихли рядом с ним. Пол поплыл в бок и вниз, его перевернули, и отец Ролан увидел низко склонившегося над ним человека. Он не разглядел лица, до половины скрытого длинноносой, тёмно-синей карнавальной маской, из прорезей которой на него смотрели ничего не выражающие глаза.
- Господи... помилуй... - одними губами прошептал отец Ролан.
Человек его расслышал. Кивнул.
- Он помилует.
- Я хочу жить...
Человек поморщился, будто услышал что-то неприятное, и слегка пожал плечами:
- Я перебил тебе позвоночник, так что... - он развёл руками. - Закрой глаза, ты умрёшь быстро.
Часть 1 Из бездны.
1.
Однажды, холодным зимним вечером, по тропе, ведущей к аббатству преподобного Франциска Азизсского, не спеша поднимался человек. Тропа вилась меж высоких сосен, скрипевших на ветру как старые половицы; ветер доносил голос приближающейся бури, а за спиной человека, сквозь сухие стебли вереска, виднелось свинцовое полотно моря. Человек кутался в длинный плащ, совершенно точно не предназначенный для зимних холодов, и ветер то и дело срывал с его головы капюшон и трепал волосы, напоминавшие вороньи перья. Он шагал уверенным широким шагом, однако ссутуленная спина и низко опущенное лицо выдавали усталость.
Тропа резко вильнула, огибая пару огромных валунов, и человек вышел к серой стене монастыря. Ворота, конечно, были закрыты. Ухватившись за бронзовое кольцо, путник несколько раз громко постучал. Открылось маленькое окошко как раз на уровне глаз, и глубокий низкий голос поинтересовался, кто явился в столь поздний час к стенам обители.
- Друг. - хрипло ответил человек, и закашлялся тем тяжёлым, грудным кашлем, который всегда вызывает беспокойство у лекарей.
- Я должен сообщить аббату Брандту о тебе, - сказал монах-привратник, с недоверием оглядев странника через окошко, - подожди немного, добрый человек.
- Да куда уж я денусь... - прошептал путник в сторону, покорно оставаясь ждать на ветру.
Прошло не менее четверти часа, прежде чем ворота открылись, и его впустили в обитель.
- Входите, сын мой, и чувствуйте себя спокойно в этих стенах. - этими словами встретил его аббат монастыря, круглый и очень подвижный, точно катящийся мячик, человечек. - Я отец Брандт, могу ли я узнать твое имя?
- Кристиан де"Мон, - не замешкавшись ни на секунду, солгал Каетано, и приложился губами к протянутой руке.
Во дворе было пусто, только привратник стоял у ворот, приплясывая возле обледенелого столба и похлопывая себя руками по озябшим плечам. Ветер раскачивал на столбе большой масляный фонарь, и клякса света под ним прыгала, то наползая на ноги привратника, то убегая в сторону.
Аббат жестом пригласил гостя следовать за ним, вдвоем они, не торопясь, пересекли двор и зашагали по длинным коридорам аббатства.
- Вы, конечно, устали с дороги. - говорил аббат Брандт. - Сейчас я провожу вас в трапезную. Ужин закончился, но вас, конечно же, накормят. Потом вы сможете отдохнуть в келье для гостей.
- Вы очень добры. - Каетано с почтением склонил голову, и аббат быстро покосился в его сторону.
Неожиданный гость аббатства был молодым человеком лет восемнадцати, с тёмными, словно неживыми глазами на бледном лице. Черты лица слишком правильные для простолюдина, но одежда небогатая, да и потрёпанная дорогой -- понять, кто же перед ним, настоятель не мог, и это его беспокоило.
За стенами выло и ревело, стонали, как живые, сосны на склоне холма; шумело море.
- Буря разошлась не на шутку, - заметил аббат, - вам придётся задержаться у нас на несколько дней.
- Я буду безмерно благодарен вам, отче, - снова склонил голову юноша, - но я спешу, и, как только буря немного стихнет, покину вас и не стану злоупотреблять вашим гостеприимством.
- Помогать ближнему -- наш долг, - с улыбкой ответил аббат, которому понравилось выказанное уважение, - не беспокойтесь об этом.
У дверей трапезной настоятель распрощался, сославшись на неотложные дела. Монахи уже отужинали, но для гостя, конечно, нашлась тарелка каши и хороший ломоть хлеба. Усевшись в конце длинного стола, Каетано сложил руки "клинышком" и, под внимательным взглядом монаха, принёсшего еду, громко помолился, прежде чем приступать к ужину. Продемонстрировать свою набожность было совсем не лишним.
Монастырь, стоявший на берегу моря, казался совершенно отрезанным от всего мира, но это впечатление, конечно, было обманчиво. У монахов должны были быть возможности связаться с внешним миром: голубиная почта, или посыльный, приходящий в определенные дни, но, в любом случае, пока длится буря, отправить сообщение монахи не могли. Другое дело, что и самому ему из монастыря не уйти. В крайнем случае можно и рискнуть, но лучше бы всё обошлось.
Ему выделили келью на втором этаже, как раз предназначенную для гостей. Провожавший его монах оставил огонь и ушёл, едва слышно пожелав доброй ночи. Комнатка была очень скудно обставлена: на железном светце теплилась лучина, плохо освещавшая даже маленькое помещение кельи. У стены стояла кровать, рядом с ней -- стол, на котором лежала библия в потёртом переплете; над столом на стене висело распятие. Больше в комнате ничего не было.
Каетано скинул на стол свой дорожный мешок, особенно не отягощённый поклажей, повесил на стул плащ, огляделся.
- Убого, мрачно и душно. - изрёк он, похлопав жёсткий матрас. - Как же люди добровольно обрекают себя на такое существование?..
Он сухо рассмеялся и передёрнул плечами. Ладно, шутки оставим назавтра, когда он выспится и хоть немного приведёт в порядок замерзшие мысли -- от проклятого ветра, кажется, закоченели все желания, исключая потребность в тепле. Аббат, конечно же, возьмется его расспрашивать, но не раньше утренней службы (на которой следует быть непременно), и не раньше завтрака. Так что, скорее всего, или во время утренней трапезы, или сразу после неё. И тогда придётся быть чертовски убедительным: аббат производил впечатление человека если не проницательного, то, во всяком случае, догадливого. Те, кто сами привыкли изворачиваться, и в других легко чувствуют фальшь.
От размышлений его отвлёк тихий стук в дверь.
- Войдите! - крикнул Каетано.
Он нарочно не стал запирать дверь, чтобы показать доверие к братии монастыря. На приглашение вошёл послушник с ведёрком воды и кувшином. Установив их на столе, он пожелал доброй ночи и ушёл, как и первый, не сказав и не спросив больше ничего. Вряд ли монашеская жизнь искореняет любопытство, однако она накладывает свой отпечаток, заставляя придерживаться определённых условностей: к примеру, не проявлять это самое любопытство, чувство, безусловно, мирское.
Умывшись ледяной водой, Каетано с наслаждением переоделся в чистое, не смотря на усталость, выстирал всю одежду, и только потом лёг. Но сон к нему не шёл. Каетано лежал и смотрел в потолок, и слушал, как снаружи стонет море. А в голову лезли странные мысли. "Невероятно и непостижимо, - думал он, - где же все-таки тот предел возможного, граница? Как близка цель, но что же я получу? Всё или ничего. Всё или ничего... "
Каетано перевернулся на бок и стал смотреть на огонёк лучины, которая освещала теперь только саму себя. Хотя измененным глазам колдуна хватало и этого света.
Книга, и та сила, что была заключена в ней, могла ли она внушить тем двум, владевшим ею, ...нечто?
Каетано встал, прошёлся по комнате. Шум ветра не давал заснуть, а кровать была слишком жёсткой, и дыхание погони ещё представлялось ему свистом стрел в завываниях ветра.
Он рассеянным жестом повернул лежавшую на столе Библию, открыл на первых страницах Евангелие, пробежал глазами помутневшие от времени строки:
"...и показывает Ему все царства мира и славу их,
и говорит Ему:
всё это дам Тебе, если падши поклонишься мне.
Тогда Иисус говорит ему:
отойди от меня, сатана;
ибо написано..."
Он захлопнул книгу, подняв в воздух облачко пыли.
