Читаем Я уезжаю! онлайн бесплатно

Оригинальное название: And we’re of.

Опубликовано по согласованию с агентством Andrew Nurnberg Associates.

All rights reserved including the right of reproduction in whole or in part in any form.

This edition published by arrangement with Razorbill, a division of Penguin Young Readers Group, a member of Penguin Group (USA) LLC, а Penguin Random House Company

Copyright © 2017 by Dana Schwartz

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2017

НОРА, ХВАТИТ! Возьми себя в руки.

Я постукиваю пальцами по клавиатуре, но не свожу глаз с экрана. Нет, дело не в том, что у Ника настолько интересный профиль на «Фейс буке». Просто… он поменял аватарку. И теперь на фотографии вместо футбольной команды красуется только он сам: запечатлен на какой-то вечеринке, смеется, не смотрит в камеру. Его вьющиеся волосы кажутся мокрыми. В углу снимка я замечаю знакомую руку, скорее всего, это рука Лены, потому что…

Хватит!

Я захлопываю крышку ноутбука, словно таким образом отрезая все мысли о Нике Дибасилио, и принимаю взрослое ответственное решение: отвлечься на что-то менее сексуальное, чем второй запасной вратарь школьной команды по футболу. Например, на рисунок Гарри Поттера и Драко Малфоя, над которым сейчас работаю. Только вот усмешка Драко мне не совсем нравится. Она получилась какой-то неестественной. Мне нужно ее исправить, ведь это не просто какая-то там дешевая картинка, а настоящий арт, за который я получу от заказчика хорошие деньги.

Кстати говоря, рисовать фан-арт на «Тамблере»[1] оказалось на удивление прибыльным занятием. Иллюстрируя самые необычные сцены, какие только можно придумать, в прошлом месяце я заработала столько денег, что смогла пойти с Леной в парк аттракционов «Шесть флагов». За двадцать долларов я нарисую скетч двух любых персонажей. За тридцать добавлю детализированный фон. Ну а за пятьдесят могу пристроить в эту компанию и самого заказчика.

Сегодняшний мой список дел состоит из упомянутых Гарри и Драко («Никакого фона, а на Гарри пусть тоже будет мантия Слизерина, ладно?») и еще одной иллюстрации с Джоном Ватсоном и Шерлоком Холмсом.

Сколько времени у меня уходит на рисунок? От десяти минут до десяти лет. Например, сейчас я настолько погружаюсь в вырисовывание изгиба губ Драко и придание волосам Гарри нужной взлохмаченности, что к концу работы солнце за окном моей спальни уже полностью скрыто белой крышей магазина.

Осторожно дую на листок, чтобы не размазать сохнущую черную тушь, и кладу его рядом с письмом, которое вот уже два месяца храню на почетном месте в углу стола.

Письмо отпечатано на великолепной бумаге кремового цвета, вверху – лаконичный тисненый логотип в виде маяка. Вот именно для таких фирменных бланков и создан Пинтерест[2] – это же своего рода «канцелярский порн», способный вдохновить на тысячи статей-списков для «БаззФид»[3].

Взглядом пробегаюсь по письму и в который раз останавливаюсь на словах: «Поздравляем! Мы рады предложить Вам одно из восьми мест в программе Общества молодых художников графства Донегол на лето 2017 года».

Я могу воспроизвести по памяти все письмо. А также содержание приветственного пакета: и подробную информацию о жилье и питании, и советы для путешественников.

На рекламном проспекте все эти студенты с блестящими волосами и чистой кожей выглядят так, будто их сфотографировали во время какой-то невероятно смешной шутки. Компания молодых людей – настолько разношерстная, что ее наверняка подбирали специально, – стоит, запрокинув головы, все улыбаются, как Джулия Робертс. Я тоже иногда пытаюсь открывать и закрывать рот, но у меня в жизни не получится разинуть его так широко.

Доносящийся из коридора скрип вырывает меня из раздумий. Даже не нужно оборачиваться, чтобы понять: в дверях стоит мама. Я инстинктивно закрываю конверт и с невинным видом кладу его поверх своего рисунка (к этому времени чернила должны были высохнуть, да?). Потом беру одну из своих недавних работ на заказ – десятилетняя Гермиона Грейнджер читает в постели – и рассматриваю так пристально, будто выискиваю на ней египетские иероглифы.

– Зачем ты все это хранишь? – спрашивает мама.

Она входит в комнату без приглашения (моя теория о том, что она вампир, терпит крах) и принимается перебирать груды старых скетчбуков и листов, превративших мой стол в подобие башни из игры «Дженга»[4]. Я не свожу глаз с рисунка Драко и Гарри, боясь, что тот невзначай выскользнет из-под приветственного пакета и продемонстрирует маме, насколько глубокими стали мои познания в мультяшной мужской анатомии.

– Клянусь, – продолжает она, – эта комната с каждым разом, как я сюда захожу, становится все грязнее. У тебя бумаги размножаются, что ли?

– Ага, пачкованием.

Она пропускает мою удачную шутку мимо ушей и продолжает осматривать комнату. Теребит пальцами объемное бирюзовое колье, надетое поверх отвратительного свитера кораллового цвета. Наверно, ей хотелось бы выглядеть со стороны всемогущей мамочкой, готовой спасать мир, а вместо этого у нее получился косплей Русалочки средних лет.

Тут ее взгляд останавливается на моих волосах. Зеленая прядь в них становится темой каждого нашего разговора, с тех пор как две недели назад я обесцветила ее и покрасила.

– Такое ощущение, будто ты использовала волосы в качестве носового платка, – с кудахтаньем смеется мама. Самая смешная шутка на свете.

– Даже если и так, – ворчу я. – Вообще-то я тут пытаюсь работать.

Она стремительным шагом пересекает комнату и, вырвав у меня рисунок с Гермионой, подносит его к лицу.

– Как-то не похоже на работу для портфолио, – произносит она. – Нора, ты рисуешь мультики. Только посмотри! – Она швыряет смятый лист на пол. – Ты обещала, что перед отъездом напишешь хотя бы черновик своего мотивационного письма.

Я кидаюсь на ковер в попытке спасти рисунок, но уже поздно. Даже если разгладить листок, я все равно не смогу нормально отсканировать изображение. Останется паутина из черточек. И вдобавок тонкая полоска сгиба вот-вот отрежет Гермионе левую ногу.

– Ты порвала его! – Я машу испорченным рисунком перед ее носом.

– Не стоит так драматизировать.

– Я не драматизирую! – Я хлопаю ладонью по шаткой башне из бумаг на столе, и в ту же секунду она с громким шлепком обрушивается на пол. Листы разлетаются в стороны и устилают ковер.

Дженга.

– Ох! – Мама уворачивается от потока бумаг, точно боится промокнуть. – У тебя здесь настоящий свинарник! – Она с отвращением скользит взглядом по разбросанной кипе листов, футболкам и спортивным штанам, сваленным в кучу на полу. – После того как ты уедешь, весь этот хлам отправится на помойку.

– Это не хлам! Это мои рисунки. – Я вытаскиваю клочок бумаги с огромным ананасом-людоедом, у которого с клыков капает слюна. – По крайней мере… большая часть не хлам.

– Почему я должна на это смотреть?

– Не должна. Закрой дверь и не смотри. Я не обижусь.

Она откашливается и повторяет:

– Раз уж я должна смотреть на твою грязную комнату…

– …не должна.

– Нет, должна, потому что это мой дом, – продолжает она, выпрямляя уже и без того идеально ровную спину. – Все это отправится на переработку.

– Это нечестно. Во-первых, мне нужно собраться. А еще не забудь, что завтра папина свадьба, а значит, у меня нет времени, чтобы…

Мама вся напрягается. Удивительно, что она еще не шипит, как вампир, учуявший запах чеснока. После развода она упоминала отца всего три раза: первый – когда тот начал встречаться с миссис Райт, второй – когда она обнаружила в стирке его старую темно-синюю тенниску (я иногда в ней рисовала), и третий – когда пришло приглашение на свадьбу.

Не думаю, что это возможно физически, но мамина спина становится еще прямее.

– Уберись в комнате, или я сама об этом позабочусь в твое отсутствие, – произносит она и уходит.

С тех пор как мама вернулась на работу, она постоянно в стрессе. А последние несколько недель пилит меня по поводу моей летней поездки – трехнедельного участия в одной из самых престижных на свете программ для молодых художников, – словно это ее личная забота. Едва узнав, что меня приняли, она заявила:

– Полагаю, авиаперелет ты оплатишь из своих сбережений с бат-мицвы[5].

Только дедушка меня понимает. Он знает, что для меня значит эта возможность. Знает, что программа Общества молодых художников станет, по сути, моим пропуском в Школу дизайна Род-Айленда. Он видит, как долго и мучительно я корплю над заявкой. Лучше включить пейзаж или абстрактный портрет? (В конце концов я решила добавить оба.) Как лучше всего попросить у мистера Калля, моего учителя рисования, рекомендации? Захотят ли они в принципе принять американку? Ведь в прошлом году, насколько я изучила, или, точнее, с маниакальным упорством разузнала, они зачислили всего трех американцев, а на сайте у них указано, что им хотелось бы видеть «среди своих студентов представителей разных национальностей».

Наверно, дедушка вступился за меня. Потому что два дня спустя, несмотря на нескончаемое ворчание о «пустой трате времени» и «необходимости сосредоточиться на программе подготовки», мама все равно поехала со мной получать загранпаспорт. А когда дедушка обмолвился, что оплатит мою поездку по Европе до и после обучения в графстве Донегол в Ирландии, она даже не возражала.

Я начинаю собирать с пола бумаги. Среди них не только мои ананасовые рисунки. Здесь, например, старые доклады по английскому («Красный цвет и зеленый: «Великий Гэтсби» и американский индустриализм»). И несколько неудавшихся автопортретов (я много часов изучала свое лицо в зеркале, а в итоге получился рисунок Джа-Джа Бинкса[6]). И опросник с какими-то вычислениями, и скетчбуки, которые рука не поднимается выкинуть. Убираться сейчас – то же самое, что вычерпывать океан пипеткой. Так что я бросаю листки обратно на пол и возвращаюсь к столу, чтобы еще раз взглянуть на рисунок с Гарри и Драко, прежде чем отсканировать его и загрузить на «Тамблер». Пускай мама орет о беспорядке у меня в комнате сколько влезет. Скоро я окажусь по другую сторону Атлантического океана.

ВТОРАЯ ПРОБЛЕМА ЭТОГО ВЕЧЕРА – бармен, не обращающий на меня никакого внимания. Со дна своего стакана я выудила ярко-оранжевую вишенку и теперь гоняю во рту черенок от нее, пытаясь закрутить его в узел. Я где-то читала, что это выглядит сексуально, но все равно сомневаюсь, что в случае успеха мне удастся привлечь этого парня. Он слишком занят протиранием винных бокалов пыльной тряпкой, чтобы заметить не такую уж и страшненькую семнадцатилетнюю девушку, которая буквально демонстрирует ему свои отличные навыки в поцелуях.

Первая же проблема заключается в том, что я уезжаю в Европу через два дня, а у меня до сих пор не собраны вещи. Вдобавок, в порыве подросткового бунта – о чем совершенно не жалею, – я, отправившись на свадьбу, оставила комнату заваленной бумагами. Все это слегка усложнит сборы, потому что мне придется делать двойную работу: разбирать мусор и собирать чемодан.

Мне стоило бы побеспокоиться о важных вещах. Например, как отыскать под слоем эссе за три семестра свой плащ (у меня же есть где-то плащ?). Или как перестать все откладывать на потом (неужели мне придется гулять по Парижу в отельном полотенце, потому что я забыла дополнительный комплект нижнего белья?). Но ведь гораздо веселее сосредоточиться исключительно на том, как закадрить бармена!

Он вполне симпатичный и похож на Райана Гослинга, только брюнет. Как если бы у Райана Гослинга был менее привлекательный младший брат, который работает барменом и обижается всякий раз, когда незнакомые люди говорят ему, что он напоминает им того парня из «Дневника памяти».

Наверное, не стоило заказывать «Ширли Темпл». Если бы я подошла к барной стойке с уверенным пресыщенным взглядом и сказала: «Мне двойной, приятель», – он бы точно не стал проверять, есть ли мне двадцать один. А на свадьбах в баре вообще проверяют удостоверение личности? Вроде бы нет. Тем более если ты дочь жениха. Особенно если ты дочь жениха, а его невеста – твоя бывшая учительница математики. Конечно, пока я училась в ее классе, они не встречались, но все же это кошмар. На протяжении шести месяцев мне приходилось терпеть ехидные шуточки о «собраниях родительского комитета», после того как Ник Дибасилио что-то написал об этом в групповом чате. Если бы только бармен все это знал, обязательно налил бы мне настоящей выпивки.

Я накручиваю свою зеленую прядь на палец. Мне так хотелось создать образ клевой басистки – небрежный, в духе «я-только-проснулась-но-я-уже-крута». Подобное можно увидеть в блогах об уличном стиле, где люди в длинных футболках и шляпах выглядят потрясающе. Вот только я в таком прикиде буду похожа на безумную дамочку на пляже. Мне почему-то кажется, эти блоги только для того и созданы – показать, насколько невероятно привлекательные люди могут оставаться невероятно привлекательными в странной одежде.

Но в желтом свете танцевального зала отеля «Чикаго Рэдиссон», с набухшим красным прыщиком на носу и зеленью в волосах, у меня какой-то болезненный вид. Сухие кончики еще и секутся. Должно быть, я все-таки передержала обесцвечивающее средство.

К тому же мое платье – ужас из тафты, который я хранила в дальнем углу шкафа еще с бат-мицвы в седьмом классе, – сидит на мне плохо. Хотя я не стала выше, оно все равно выглядит странно. Я чувствую себя женщиной-полицейским, нарядившейся подростком, чтобы накрыть шайку наркоторговцев в одной из пригородных школ.

А когда несколько дней назад я спустилась в нем в гостиную, пытаясь таким образом убедить маму, что мне нужно купить что-то новое, она лишь сказала:

– Неплохо.

Она рассеянно гоняла пальцами по дну миски шарики попкорна. Даже не удосужилась оторвать взгляд от последней серии реалити-шоу про братьев-дизайнеров, чтобы увидеть мою приплюснутую тканью грудь и блестящий живот, напоминающий сосиску в оболочке. И конечно же, она не видела, что я закатила глаза и ушла наверх, хлопнув дверью спальни, как это обычно делают рассерженные подростки.

Тут свадебный диджей с конским хвостом (интересно, все свадебные диджеи носят хвосты?) с чего-то вдруг решает, что в 2017 году люди до сих пор обожают «Танец маленьких утят». Из колонок раздается кряканье, затем голос:

– Приглашаем на наш танцпол мистера и миссис Холмс!