Читаем Я у мамы дурочка онлайн бесплатно

Прозу я начала писать гораздо позже, чем стихи. Собственно, я не знала, проза ли это.

В Ростовском книжном издательстве готовился коллективный сборник. Вениамин Константинович Жак, которому я показывала всё, что писала, сказал редактору, Люде Рычаловской, что я пишу прозу. Мы с ней давно знали друг друга, и она позвонила мне на работу:

– Света, принеси мне свои рассказы.

– Я не уверена, что это именно проза. Давай договоримся: я покажу тебе то, что написала, а ты мне – что у тебя есть для этого сборника.

Принесла школьную тетрадь в клеточку, исписанную карандашом. Только Люда могла читать такое безобразие!

А мне она дала прекрасно оформленную рукопись, на белой бумаге, с полями, абзацами и красной строкой.

– Люда, но у меня же совсем не похоже!

– И слава Богу!

Так моя первая проза появилась в печати. Я осмелела! Я писала ещё! Приносила свою прозу в журнал и в единственное издательство, но не все редактора были так проницательны. У меня спрашивали:

– Какой это жанр?

Я не знала – какой, и мне возвращали рукопись.

Точно так же я не знаю, какой жанр у книги, которую вы открыли. Я бы определила его как исповедальный.

Мне хотелось написать смешную книгу, и сначала вроде получалось. Но чем толще становилась рукопись, тем больше я понимала, что в ней всё смешалось, как в жизни: смех и слёзы, счастье и горе, радость и печаль – как у всех.

Связывает всё это, по-моему, само название. Мне кажется, только человек с такой неистребимой наивностью и доверчивостью, как я, мог нажить материал на целую книгу!

В шестом классе со мной стряслась, как мне казалось, самая большая беда в моей жизни. По школе пустили гулять стихи про нашего историка. А поскольку Поэтессой в школе была я…

Не писала я этих стихов! Меня не слышали и не хотели слушать. Учительница литературы выгнала меня из класса до маминого прихода. Историк вообще изгонял меня со своих уроков день за днём без объяснения причин.

Главное, я даже не знала, от чего защищаться, до меня эти стихи не дошли.

Мама пошла в школу. Я ждала её дома и думала, что несчастней меня нет человека на земле. Мама шла домой и думала, наверно, что несчастней её нет человека. Такое у неё было лицо, когда она вошла.

– Ну и что мне с тобой делать? Стихи грязные. Мне и в голову не могло прийти, что ты знаешь такие слова. Что значит – гоп со смыком?!

– Мам, представления не имею, что это значит. Там есть такие слова? Это ужасно… Я не писала этих стихов, я их даже не видела!

– Тебе обязательно надо высовываться, в наше-то время! Я ещё наплачусь с тобой. Зачем ты написала сочинение в стихах? Почему ты хотя бы не делаешь вид, что слушаешь на уроках?

– Что мне делать? Как я посмотрю в глаза Гиббону… Георгию Ивановичу? Он же уверен, что это я!

– Я поговорю с ним, но с твоими стихами надо разобраться. У нашего бухгалтера брат – поэт. Я попрошу, он посмотрит твои стихи и скажет, можно тебе их писать или нет.

– Ну как это – можно ли писать? Разве можно человеку запретить писать стихи?

– А что же делать, если от них одни неприятности! Так ты покажешь ему стихи? Это Жак.

– Жак, тот самый, что написал про Тентика, мальчика-соломинку? Если бы он согласился, было бы здорово!

Господи, сколько в жизни будет связано с Поэтом, которому я несла свои стихи! Как я волновалась!

На той квартире у них я была всего один раз. Полная женщина открыла дверь. Молодой человек, который не помещался на диване, длинные ноги упирались в стенку шкафа, качнулся, как гимнаст, и встал. Наверно, я была очень серьёзной, ещё бы, ведь решалась вся моя жизнь!

Вениамин Константинович сидел за огромным столом в крошечном кабинете. Он показался мне очень пожилым, хотя по сегодняшним подсчётам ему было чуть за сорок.

Он читал и хмурился, стихи ему не нравились. Сейчас я понимаю его. Мне и самой странно, откуда эта тишина и созерцательность в моих первых стихах, необъяснимый покой души. Будто всё, что происходит вокруг, не больше, чем рябь на поверхности, а в глубине – тишина, небо вспыхивает зарёю, ивы клонятся к воде, лёгкий дым поднимается к небесам…

Приговор был суров, никаких скидок на возраст. Он и потом цитировал чьи-то слова: начинающих поэтов не бывает, если начал – уже поэт.

– В ваших стихах нет судьбы, одни впечатления. Как прошлогодний снег – сверкал, переливался. Растаял, и все забыли.

Я не спорила. Долгие годы прошли, пока я осмелилась на это. Взяла тетрадку, сказала спасибо…

Плакала уже на улице, всю дорогу. И шли стихи:

Мама была довольна, я долго не писала стихов после этого визита. Перестала писать сочинения в стихах, показывать их всем, всем, всем. Действительно, что я могу прибавить к великой литературе, которой я жила, как параллельной жизнью?

А у того стихотворения, про нашего историка, нашёлся автор – через тридцать лет.

Я как-то встретила свою одноклассницу.

– Помнишь те стихи про Гиббона?

– Ещё бы! Мне тогда всю душу вымотали, а я их так и не видела.

– Ведь это я написала. Никто и не подумал, даже обидно было.

– Так призналась бы!

– Ну что ты, у тебя были такие неприятности. Но ведь ты у нас была поэтесса, тебе слава, тебе и неприятности.

Это было даже не увлечение, а что-то, поглотившее меня целиком. Ни с чем не сравнимая, какая-то высшая свобода, скорость, ветер в лицо и необыкновенное ощущение счастья!

Мотоцикл был только у одного моего знакомого. И все остальные мальчики отошли куда-то в тень. Я выбегала на балкон, как только слышала грохот его железного коня на тишайшей нашей улице. Бежала к нему вниз по лестнице, радостная, и мы мчались, всё равно куда, – только ветер в лицо, скорость, солнце и огромное, непередаваемое счастье бытия!

Но однажды мотоцикл сломался. Он сломался на шоссе, в нескольких километрах от города. Мы стояли втроём на обочине – он, я и мотоцикл. Он заглядывал мотоциклу в недра, в переплетенье проводов и трубок, абсолютно непонятных для меня. Мотоцикл молчал.

Он молчал и, как ослик, упрямо не хотел сдвинуться с места. Тогда мы выкатили его на шоссе и начали толкать к городу. Мы толкали его до самой окраины, хотя наступил вечер, потом совсем стемнело.

Но вот уже показались троллейбусные провода и самая дальняя автобусная остановка.

– Поезжай домой, – сказал он.

– Что ты! Как же я вас брошу!

– Кого это – нас?

– Тебя и мотоцикл.

– Ну ты даёшь! Ты настоящий человек, я и не думал.

– Выгляжу несерьёзно?

– Очень даже серьёзно, когда не бросаешь друга в беде.

Милиционер повелительно указал нам жезлом на обочину.

– Что случилось?

– Поломались, – ответила я.

– Ездить не умеете. Так и будете его возить, пока не научитесь!

Мы долго катили мотоцикл по освещённым редкими фонарями, потом залитым светом пустынным улицам – была уже настоящая ночь.

Он не приходил несколько дней. Всё, подумала я, конец мотоциклу.

Но как-то снова раздался на улице знакомый рокот. Как я бежала по нашей железной лестнице, по двору, через ворота, мимо него – к мотоциклу!

Он посмотрел на меня внимательно. В следующий раз пришёл пешком, без мотоцикла. И приходил ещё несколько раз. Но мне было скучно с ним, мне с ним не о чем было разговаривать!

Для этого у меня были другие мальчики.

Я ждала свою первую книжку стихов. Подержала первую в жизни корректуру. Вот-вот должен был выйти «сигнал» – образец, первый экземпляр.

И вдруг мне дали отпуск на работе. Никогда не доставался отпуск летом, и вот – именно сейчас!

Я поехала в технический отдел.

– У меня завтра день рождения, и меня ждут друзья. За мной пришлют катер к «ракете». Уезжаю завтра, ничего не могу отменить. Я самый несчастливый человек на земле.

– Ну что ты! Не расстраивайся, приходи завтра, я поеду с утра в типографию и постараюсь привезти сигнал. Хоть в руках подержишь! – сказала техред Женя Долинская.

Отпуск начинается с перерыва. Уходишь на перерыв, и ты уже в отпуску. Я летела в издательство, ничего не видя вокруг, лавируя между прохожими, потом по лестнице, потом коридор…

Тишина, только стук моих каблуков по ступенькам, потом по линолеуму.

Во всём издательстве одна секретарша директора прихорашивается перед зеркалом, прежде чем уйти. Лизнула палец, поправила бровки, улыбнулась мне в зеркало:

– Перерыв у нас, нет никого. Но Женя привезла вашу книжку, с утра ездила. У вас сегодня день рождения?

– Да…

– Поздравляю! Это ж надо, такой подарок в день рождения – книжку! Первую! Вы счастливая!

– Спасибо. Но я эту книжку не видела, я опоздаю на «ракету», а её будет ждать катер!

– Ой, не расстраивайтесь, неужели не подождут до следующей «ракеты»? Значит, так. Женя привезла два экземпляра. Один в шкафу у редакторов, один в сейфе у главного. Может, шкаф открыт? Пойдёмте посмотрим!

Шкаф был закрыт, конечно.

– Вы ждите, сидите и ждите. Кто из них первый придёт, тот и покажет вам книжку. А меня ожидают, вон, на тротуаре, кучерявенький такой.

Я осталась одна в пустом коридоре. Посидела на подоконнике, погладила стенку, поднялась на этаж выше, в журнал. Никого, ну никого, всем в перерыв понадобилось в город!

Время не шло, оно просто остановилось между часом и двумя. «Ракета» в четыре тридцать, сорок пять минут хотя бы добежать до дома, минут пятьдесят до «ракеты», спуститься к Дону и по набережной… Нет, позже двух тридцати я не имею права задерживаться!

В половине второго раздаются шаги на лестнице, и я пулей лечу вниз. На первом этаже незнакомый мужчина открывает боковую дверь своим ключом. Я опять сажусь на подоконник.

Без десяти два начали подходить люди, работники журнала в основном. Потом потянулись писатели – и в журнале, и в издательстве всегда можно было встретить писателей!

Первым пришёл Виталий Сёмин.

– Ты чего тут сидишь? И почему у тебя такой несчастный вид?

– Книжка вышла…

– Здрасте! Ты должна прыгать до потолка! Там всё, как тебе хотелось, – шрифт, переплёт, стихи?

– Да!

– Так в чём же дело?!

– Понимаешь, я уезжаю, у меня день рождения, а она заперта в шкафу, и никого, ну никого нет – ни редакторов, ни главного!

На лестнице уже целая толпа, все шумят, смеются, поздравляют меня. Кто-то предлагает:

– Пойдёмте посмотрим, может, у шкафа отстаёт задняя стенка?

Несколько человек отодвигают от стены тяжеленный, набитый книгами и рукописями шкаф. Задняя стенка не отстаёт.

Половина третьего, мне пора уходить, мне давно уже пора уходить!

И тут Михаил Андреевич Никулин, нормальный живой классик, с которым мы раньше и двух слов не сказали, достал перочинный нож. Все замерли.

– Знаете, я человек старый, терять мне нечего.

И шагнул к шкафу. Замок поддался легко и охотно, будто ждал именно этого.

Книжку нашли не сразу, она была тоненькая, в мягкой обложке, один печатный лист. Она просто утонула в серьёзных фолиантах в редакторском шкафу. Но вот она, вот она! Никак не попадает ко мне в руки, все, ну все хотят подержать её, посмотреть, потрогать!

Наконец я держу её. Как она чудесно пахнет типографской краской! А Виталий Сёмин говорит:

– Смотрите, смотрите же на Светлану! Вы больше никогда в жизни не увидите такого счастливого человека…

Это была счастливая-счастливая полоса в моей жизни. Жалко, что она оборвалась на взлёте. Люди в один прекрасный день просыпаются знаменитыми. Я в один прекрасный день проснулась изгоем.

Но до этого ещё было далеко. А пока небо было ясным, мою тоненькую книжечку стихов в один голос хвалила вся ростовская пресса и даже «Комсомольская правда»!

Я была счастлива.

Приехала на денёк в Ростов с острова, где проводила свой отпуск, забежала в Союз писателей. Встретила в коридоре Иллариона Николаевича Стальского, поздоровалась, прошла мимо, услышала вслед его громовой голос:

– Столько шума из-за одного печатного листа!

В бюро пропаганды меня как будто только и ждали:

– Хотите поехать по Дону на агитационном теплоходе?

– Конечно хочу!

Это было продолжением счастливой полосы. Синее небо, тихий Дон, свежий ветер и свобода!

На теплоходе выставка художников Дона, две милые девушки-искусствоведы, два известных ростовских поэта, молоденькая поэтесса, только что кончила библиотечный институт, приехала работать в нашу областную библиотеку. Здесь она – от библиотеки.

И я радуюсь, дурочка: поэтесса, будем дружить, а то одни ребята пишут стихи!

Директор бюро пропаганды на одной из стоянок загрузил целую гору арбузов. Команду не угощают.

– Они же ловят рыбу и отдают её в общий котёл! – возмущаюсь я. – Не буду есть ваши арбузы.

Меня поддерживают все, бунт на корабле! И справедливость торжествует.

Команда ведёт себя так, будто они одни на теплоходике. Ловят рыбу удочками. Такое впечатление, что мы идём в каком-то рыбном косяке. Они не успевают насаживать приманку: карпы с коричневой чешуёй, изящная сула – так на Дону называют судака.

Рыбу жарят на завтрак, обед и ужин, из неё варят настоящую донскую уху с помидорами, которых на Дону так же много, как рыбы и арбузов. Щедрый август!

Команда ходит в немыслимых трусах и майках, в старых шлёпанцах или босиком, и капитан в том числе.

Вот и сейчас он стоит у штурвала, майка растянута, трусы до колен, он небрит и растрёпан, сигарета в углу рта.

Наши снобы команду вообще не замечают, ведут себя так, будто именно они одни на теплоходике.

Но чего в меня Господь не доложил, так это снобизма.

Я сажусь рядом на бухту каната и улыбаюсь. И капитан поглядывает на меня искоса.

– Хорошо идём, – сообщаю я, – быстро!

– Так надо успеть к вашему выступлению.

– Выступление только в шесть часов!

– Так нам ещё три часа ходу. А вы что, лекцию какую читаете?

– Какую лекцию, – смеюсь я, – стихи читаю, свои, у меня только две недели назад первая книжка вышла. А вы приходите к нам на выступление!

– Спасибо, непременно.