Читаем Я стану Алиеной онлайн бесплатно

— Ты видела во сне лес? Или монастырские стены? — допытывался Найтли.

— Ничего подобного, — мрачно ответствовала я. — Разрушенный мост.

В глазах Найтли появилось выражение, которое испугало бы меня, не привыкни я к нему за все эти годы. Так смотрит скряга на найденный клад. Или вампир на горло жертвы.

— А дальше? Что было за мостом?

— Ничего. Ударил колокол. Я проснулась, умылась и пошла к тебе.

Алчный огонь в глазах Найтли угас. Он развернулся и порысил к столу. Зашуршал пергаментами, как крыса, — я тут же укорила себя за подобное сравнение.

Мои сны всегда необычайно волновали Найтли. Иногда он даже подмешивал мне в питье какие-то зелья — чего, впрочем, не скрывал, — чтобы со мной, не дай Бог, не случилось бессонницы. Хотя в присутствии Найтли Бога поминать не было принято. Найтли — алхимик, некромант, заклинатель и чернокнижник. Большая часть жителей околотка считает, что он продал душу дьяволу. Есть еще одно обстоятельство, касаемое Найтли, в котором убеждены уже все жители околотка: что Найтли — мой отец. Несмотря на то, что матушка-покойница всегда это отрицала. Она говорила — отцом моим был один солдат видама Тримейнского, и смылся он из ее поля зрения за полгода примерно до моего появления на свет. Однако ее никто не слушал. И то правда. Иначе с чего бы Найтли стал заботиться обо мне буквально с пеленок — нет, раньше, с первого мгновения моей жизни: он-то и принял меня при рождении в приюте для незамужних матерей, не доверив этого дела повитухе, — а потом учить, лечить, платить за мое жилье?

И все-таки я предпочитаю верить матушке. По времени, объективно говоря, Найтли моим отцом вполне мог оказаться. Сейчас ему под семьдесят, и он здорово сдал, но семнадцать лет назад он был, вероятно, вполне крепким мужиком, а матушка, при всех своих достоинствах, не была образцом женской стойкости. Но я придерживаюсь версии солдата из Тримейна. И не потому, что Найтли ни разу не высказался ни pro, ни contra своего отцовства. И не потому, что он совсем меня не любит. Нет, он по-своему ко мне даже привязан. Просто я ему для чего-то нужна. Это ясно как Божий день. Ах да, про Бога… Найтли никогда не запрещал мне ходить в церковь, продал он там душу или нет… Но и не поощрял тоже.

Так вот, что бы я там ни думала, своих мыслей вслух я никогда не высказываю. Не считали бы люди Найтли моим отцом — считали бы гораздо хуже. А драться в моем возрасте уже как-то неудобно. То есть в детстве я это очень умела и уважала. Поневоле привыкнешь, когда регулярно приходится давать в морду и за «шлюхино отродье», и за «колдовское», а меня обзывали и тем и другим.

Сколько покойная матушка слез проливала из-за моих драк! Однако, когда я впервые пришла в мастерскую Найтли вся в синяках, выплевывая молочные еще зубы, и, торжествуя, сообщила о полном и окончательном разгроме превосходящих сил противника, тогда же впервые увидела в его глазах тот ликующий сквалыжный блеск, как сейчас, когда он расспрашивал меня о снах.

Итак, более всего Найтли интересовали мои сны. Из тех книг, что я прочла, мне было известно, что сны имеют важное значение в ясновидении. Но я не была ясновидящей, более того, Найтли и не пытался сделать меня таковой. Я знала, что бывают женщины-алхимики. Но Найтли и алхимии меня не учил. Языкам, древним и новым, истории, логике, классической литературе — это да. Я, несомненно, была самой образованной девушкой в нашем городе. Но совершенно непонятно, где незаконнорожденная дочь служанки из трактира «Морское чудо» могла бы эти знания применить. Правда, в трактире я уже не жила. После смерти матери меня оттуда выперли, и Найтли снял мне комнату в городе. Он не хотел, чтобы я жила у него, а я и не просила. К тому времени я уже поняла, что для него я всего лишь средство, отмычка к какой-то двери. Орудие. Оружие.

У меня со временем сформировалась твердая уверенность, что Найтли не всегда занимался исключительно наукой. Роясь в его книгах, я находила такие тома, как «Книга турниров», «Тактика осадного боя» и «Трактат о мечах». Мне было стыдно за интерес к подобным сочинениям — особенно последнему — в ущерб фундаментальной науке, и читала я их тайком. Но когда Найтли все-таки застал меня за «Трактатом о мечах», он и не подумал меня наказывать. И только позднее явилась мысль: уж не сам ли он мне эти книги и подсунул?

— Должно быть, это было Междугорье, — неожиданно услышала я свой голос.

Найтли, кажется, споткнулся и ухватился за край стола, чтобы не упасть.

— Тебе плохо?

— Нет! — Он дернул плечом, не оборачиваясь ко мне. — Почему ты упомянула Междугорье?

— Ну, этот мост. Во сне. Где-нибудь в тех краях.

— С чего ты взяла?

— Должно, быть, видела миниатюру в какой-нибудь книге и запомнила. Откуда же еще? Ведь я сроду не выезжала из города.

Он повернулся и протянул руку, будто что-то собирался схватить с полки. Но я так никогда и не узнала, что именно.

Потому что в это мгновение начали ломиться в дверь. И неописуемо мерзкий голос возопил:

— Именем святой нашей матери Церкви!

У меня упало сердце. Когда-нибудь, рано или поздно, это должно было случиться. Каких бы богатых и знатных клиентов ни обхаживал Найтли, желающих донести всегда достаточно. А когда богатый и знатный покровитель отлучится на войну или охоту.. или просто сляжет в лихорадке… или в магистрате возьмет верх не та группировка…

Я совершенно растерялась. А в глазах Найтли я прочитала досаду — клянусь, именно досаду, а не что-то иное.

— Как не вовремя, — прошептал он. И чуть выше тоном: — Не бойся, Алиена. Я найду способ освободиться.

Дверь упала. Мы увидели мордатых солдат городской стражи в начищенных медных касках и монаха-доминиканца.

— Богопротивный чернокнижник, слуга дьявола по прозванию Найтли, ты подлежишь аресту и трибуналу святейшей инквизиции!

Монах взмахнул каким-то пергаментом со множеством печатей. Значит, дело серьезное, а не просто соседям надоело нюхать вонючий дым атанаров.

— Девку тоже вяжите, — деловым тоном распорядился монах. — Это его отродье, она пригодится при допросе.

Я сделала шаг вперед, и в грудь мне нацелились пики. Я была в таком состоянии, что могла бы, наверное, броситься прямо на острия, если бы Найтли не схватил меня за руку.

— Не сопротивляйся, дитя, — коротко сказал он. — И помни, что я тебе обещал.

Когда нас вытолкнули на улицу, я как-то мельком подумала: Найтли, несмотря на всю свою внешнюю невозмутимость, тоже ошалел от страха. Иначе с чего бы ему называть меня чужим именем. Не мог же он просто забыть, что зовут меня Селия.

Ах, как это худо — пятый день не умываться. Не думаю, что и в обычных тюрьмах заключенным ведрами таскают воду, но узилище Святого Трибунала водой ограничивают из тонких соображений. Чтобы колдун или ведьма не использовали воду для чародейных целей. А то нырнут, бывало, в ковшик с водой — и только их и видели. Здорово, правда? Жаль только, что я не ведьма.

Нас с Найтли разлучили не сразу. Сначала нас сунули в общую камеру, и он успел дать мне кое-какие наставления:

— Если тебя будут спрашивать, моя ли ты дочь, отвечай утвердительно. По возможности скрывай свою образованность и говори как подобает простолюдинке. Лучше всего, Алиена, вообще бы выдать тебя за слабоумную. Но ведь тот, кто донес на нас, наверняка сообщит, что ты не такова.

— Ты думаешь, это поможет?

— Это нужно, чтобы протянуть время. Постарайся сохранять самообладание. Опасность, конечно, велика, но я попытаюсь выручить нас обоих. Я тебя не оставлю. Ведь я дал тебе душу…

Все вышесказанное было настолько несвойственно Найтли, что я совершенно растерялась и не нашла ничего лучшего, как пробормотать:

— Душу дает Бог.

— Только не в твоем случае.

В этот момент нас и разогнали по разным камерам, и больше Найтли я не видела. Сказать, что я была озадачена, слишком слабо, не считая уже того, что любой человек, будь он даже храбр как тигр или туп как бревно, в тюрьме Святого Трибунала поневоле вострепещет. Значит, я ошибалась в Найтли и старик все же по-своему любит меня? Ведь только так можно было трактовать его слова. Но чего стоит в подобном случае все мое знание людей? И я не успела спросить, что значит его «Алиена». То есть я, конечно, знала, что значит это слово, но с чего он вдруг начал применять его ко мне?

Только размышления на эту тему помогали мне отвлечься от собственного страха. Потому что боялась я ужасно. Даже если Найтли и попытается вытащить меня отсюда, это еще не значит, что попытка удастся. Разумеется, он был прав — лучше всего, если бы меня сочли слабоумной. Я знала случаи, когда арестованных Святым Трибуналом и определенных как «слабоумные» не казнили. Иногда их даже не пытали. Они отделывались поркой и ссылкой. Но опять же Найтли был прав — скорее всего, найдутся доброжелатели, которые подтвердят, что я в своем уме… И пытки мне тоже, скорее всего, не миновать. Это и доводило меня до тоски, до тошноты — ожидание пытки. Я слышала, что, как ни странно, люди слабые и болезненные выдерживают пытки лучше, а я как на грех сильная и здоровая. Что, если я сломаюсь и наговорю на себя такого, что прямым путем приведет меня на костер? Предположим, били меня в жизни, и довольно сильно, но это было, во-первых, давно, а во-вторых, я тогда могла не только получать удары, но и наносить их. И вообще, как можно сравнивать пытки с тычками по шее в Приморском переулке?

Но тянулись дни, на допрос меня не вызывали, и меня начинали мучить страхи иного рода. Что, если обо мне просто забудут и оставят в этой камере до конца дней? Тут уж и палачу обрадуешься как родному…

Возможно, эти дни ожидания входили в процедуру и должны были довести узника до должной кондиции. А может, чуждые подобному коварству судьи просто были заняты. Но, в общем, когда меня поволокли на допрос, — со связанными руками, толкая спиной вперед, чтобы я не могла первой посмотреть на судей и заколдовать их, — если бы я могла! — они добились своего. Мне не нужно было притворяться тупой. Я просто отупела.

Но они допрашивали меня без особого напора.

— Начнем с самого простого. Имя матери?

— Армгарда.

— Кто такая?

— Служанка в «Морском чуде». Она уже умерла.

— Отец?

— Не знаю. Говорят, что Найтли, алхимик… — Ну, не повернулся у меня язык назвать Найтли отцом, хотя последний сам дал на это санкцию.

— Так отец он тебе или не отец?

— Не знаю, наверное, отец, почему бы не отец…

— Обучал ли Найтли тебя своему ремеслу?

— Нет, господа хорошие, ничему такому он меня не обучал.

— Так что ж ты делала у Найтли?

— Посуду мыла, пол мыла, одежду штопала…

— А Найтли что в это время делал?

— А книжки читал, толстые такие…

— Составлял ли он при тебе снадобья, найденные в его доме?

— Не знаю, я не смотрела.

— Что тебе известно о свойствах трав, цветов, корней?

— Ничего (правда), цветы-травки — это дело деревенское, а я же, господа хорошие, в жизни за городскую черту не выходила (неправда).

— Учил ли он тебя делать женщин бесплодными, убивать младенцев в материнском чреве, лишать мужчин их силы, предсказывать будущее по пламени свечи, составлять гороскопы?

— Нет. Нет. Нет. Нет.

И так далее. Причем мне даже не пришлось особенно врать. Найтли всему этому меня действительно не учил. О том же, чему он меня учил, меня не спрашивали. Я их не интересовала. Вот в чем дело. И наконец, самый главный — для меня, не для них — вопрос секретаря:

— Прикажете пытать?

— Нет, отчего же. Успеется. Проводите в камеру.

Этот, с позволения сказать, допрос, всколыхнул во мне надежду. Может быть, меня все же отпустят? Я им не нужна, им нужен Найтли… И тут же я запретила себе надеяться на это. Найтли, значит, сожгут, а меня отпустят — как можно так думать? Найтли, он беспокоился обо мне, когда нас арестовали, советовал, как себя вести, чтобы защититься… хотя для него отчасти это была самозащита. Но даже не в этом было главное. Нет, они меня не отпустят. Найтли виноват в том, что он алхимик, а я — в том, что родилась женщиной. На сотню осужденных колдуний приходится едва ли один колдун. Дай этим сволочам волю — они всех женщин изведут. Всех. А если попалась молодая, как я, — это для них сущий праздник. Они отомстят мне за собственные артрит и подагру, за трясущиеся жиры, за морщины, за скрюченные спины… Будь они все прокляты! Нет, я не должна надеяться… И будь что будет.

И я оказалась права — о, как рада была бы я оказаться неправой! Два дня меня не водили на допрос. Должно быть, проверяли показания свидетелей. Кто были эти свидетели — пекарь, зеленщик, мясник, хозяйка дома, где я жила, пономарь из церкви Святого Креста, — какая сейчас разница? Главное в том, что и тема, и тон следующего допроса сильно изменились. Спрашивали о шабашах и о моем в них участии. Когда происходили нечестивые сборища — по средам, пятницам, в страстную неделю, в ночь середины лета или зимнего солнцестояния? Где они происходили — в заброшенных церквях, на пустырях, в конюшнях или лесах? Добиралась ли я туда по воздуху, натершись колдовской мазью, или использовала какие-то орудия? И какие я при этом произносила заклинания? «Отвечай, ведьма, иначе… Подойдите поближе, господин палач, пусть она вас видит! А если это покажется недостаточным, вы препроводите ее в подвал, покажете ей орудия вашего искусства и объясните, как ими пользоваться».