Читаем Я (СИ) онлайн бесплатно

Начало

Она бывала сама не своя

Весной на морском ветру.

И с последней шлюпкой на борт прибыла

Юная Ивлин Ру.

Голос юноши разносится по всему подземелью. Он поет эту старую песенку так задорно, словно пытаясь развеселить толпу гостей на свадьбе. Стоя в лодке, которая медленно подплывает к берегу, он приглушает голос. Юноша держит посох, на котором закреплена свеча, горящая красноватым пламенем. Этот свет блекло освещает мрачное подземелье и темную воду, из которой время от времени показываются человеческие руки, ноги или даже головы с серой, иссохшей кожей.

Юноша кланяется пятерым, что стоят на берегу. Лодка, скрипя, причаливает.

— Садитесь, пожалуйста, — спокойно произносит он, улыбаясь. — Места хватит всем.

Стоящие на берегу колеблются. Двое парней переглядываются, одновременно делая шаг назад.

— Скорее, — юноша переходит на бас. — Они не любят ждать.

Наконец высокий и бледный парень решается сесть в лодку.

— Ну же! — в нетерпении бормочет юноша, сдвигая густые темные брови.

Четверо оставшихся покорно следуют за первым. На их лицах застывает немой ужас. Они переглядываются, берутся за руки и садятся на прогнившие наполовину места. Из воды выползают костлявые руки, хватают лодку и начинают постепенно толкать ее вперед, прочь от берега.

Юноша, устремив вдаль взгляд зеленых глаз, заводит песню, поставив посох со свечой в выемку лодки и складывая ладони у красного огонька.

И поплыли они сквозь ветер и зной,

И любили Ивлин Ру.

Она ела их хлеб, пила их вино

И плакала поутру.

Дует ветер. Это не тот ветер, который бывает на земле, в мире живых. Девушка в очках морщит нос. Запах, который принес ветер, отвратителен. Но он царит во всем подземелье, исходит от трупов, разбросанных по берегам.

Плясала ночью, плясала днем,

Плясала сутки подряд.

«Господин капитан, когда мы придем

В пресветлый господний град?»

Тот самый высокий бледный парень срывается:

— Куда мы плывем? Где мы?

Юноша опускает на него взгляд. Ветер играет с ленточкой на его рубашке, кожа от такого освещения кажется еще бледнее, а глаза и вовсе становятся светло-серыми. Парень охает, понимая, что перебивать «перевозчика» не стоит.

Она отдалась темным волнам

И отмылась в них добела.

И, пожалуй, раньше, чем капитан,

В господнем граде была.

Юноша снова смотрит во тьму впереди, ловит мотив своей песенки и продолжает напевать ее чуть громче. Он похож на прекрасную статую — единственное, что в нем шевелится, так это губы. Розовые, они ярко выделяются на фоне фарфоровой кожи.

Внезапно появившаяся рука из воды резко хватает маленькую девушку, сидящую с краю. Она вскрикивает, пытаясь вырваться, но костлявая рука впивается цепкими серыми пальцами в ее каштановые волосы и тянет за собой. Юноша берет немного огня от своей свечи и швыряет его в руку. Раздается противный писк, и та уползает обратно. Песня продолжается.

Но Петр захлопнул райскую дверь:

«Ты слишком грешила в миру.

Мне бог сказал: не желаю принять

Мерзкую Ивлин Ру».

Девушка в очках осматривается. Она сгибает и разгибает пальцы, смотрит на то, как устроены ее пухлые руки, затем хватается за растрепанные черные волосы, будто пытаясь оторвать их.

— Холод... — бормочет она. — Это не те ощущения... Это не то!

Она вскакивает со своего места, указывая на юношу.

— Харон! — вскрикивает она. Но он не прерывает свою песню.

Пошла она в ад. Но там сатана

Заорал: «Таких не беру!

Не хочу богомолку иметь у себя,

Блаженную Ивлин Ру!»

Лодка останавливается.

— Мы... мертвы...

Юноша целует руку этой девушки. Шепотом он допевает, смотря на нее пронзительным взглядом.

И пошла сквозь ветер и звездную даль,

Пошла сквозь туман и мглу.

Я видел сам, как она брела.

Ее шатало. Но шла и шла

Несчастная Ивлин Ру.

Ветер стихает, прекращая теребить ленточку на его рубашке, растрепавшиеся черные волосы. Вдалеке слышны стоны мертвых, неприкаянных душ. Свеча горит, слабо освещая лодку в этом мрачном подземелье. Юноша больше не поет.

  -1-

— Нет... Нет...

Никогда не знаешь, что произойдет в этой жизни. Сегодня у тебя сотня проблем, ты вертишься с ними, как белка в колесе. Вот на завтра у тебя есть план, в котором расписано все поминутно: школа, магазин, игра на синтезаторе, уборка, сон. День сурка повторяется до тех пор, пока тебя резко не настигают перемены. А приходят они очень внезапно. Чаще всего это толчок в спину... Все потому, что люди привыкают к своему маленькому миру, который выстраивают вокруг себя. И так ты погружаешься в этой бытовухе в настоящую депрессию. У тебя в наушниках играет «Сплин», за окном дождь, автобус переполнен скучными лицами, которые едут на концерт в честь праздника весны. Сидя с этими четверьми на передних сидениях, наблюдаю за каждым.

Вот невысокий блондин держит картины, перевязанные тесьмой и плохо обмотанные коричневой бумагой. Наверное, будет выставка после концерта. Рядом с ним, положив голову на плечо, устроился долговязый паренек с черными, как смола, волосами. Читает что-то по листочку, изредка отвлекаясь на сообщения в телефоне. Маленькая, с огромными, кажется, немного заплаканными голубыми глазами, девочка водит пальцами по стеклу. Со мной сидит кучерявый парень с тонкими пальцами, шепча до невозможности прекрасным голосом строки из стихотворения классика.

— Не подходи! — швыряю эту фразу в лицо Харону. Все мы оказываемся в огромном зале с двумя высокими креслами по центру. Зал как зал. В таких император устраивал прием гостям. Харон взмахивает посохом, после чего свечи в комнате загораются. Жмурюсь, отшагивая от него назад и прижимаясь спиной к стене. Он осматривает нас всех, бегло пересчитывает, кивает. Ребята стоят у входа, боясь идти в центр, хоть Харон вежливо приглашает пройти дальше. Но он отчего-то не так сильно заинтересован ими, нежели мной.

— Прошу, идите же! Ну! — подгоняет он. Увлекаюсь тем, что огоньки в лампах и подсвечниках этого зала переливаются различными цветами радуги. Перевозчик хватает меня за руку. Не успеваю вырваться. Он крепко сжимает в своей бледной руке мою холодную ладонь.

Мое тело умерло.

Медленно плетусь за ним, перебирая ногами, стараясь не задеть подол длинной цветастой юбки. Он, подведя меня к креслам, останавливается, чуть поворачивая голову. Внутри меня все замирает. Красивый, он стоит в полуобороте, улыбается, медленно отпуская мою руку, успевая ласково провести пальцами по ладони.

— Ай! — вскрикиваю, касаясь пальцами там, где он провел. Словно огнем обжег. Поправив ленточку и ворот жилетки, Харон отходит от меня, взмахивая рукой. Дверь захлопывается и пропадает. Пропадает так же, как и весь зал. Оказываясь в темноте, мы прижимаемся друг к другу. Горячая ладонь ложится мне на шею, пальцы проходят по подбородку, заставляя приподнять голову, горячее дыхание обжигает мою щеку:

— Не бойся, все хорошо.

Тусклый свет освещает два кресла. Харон становится за ними, кладя на столик рядом огромную книгу в золотом переплете.

— Сколько нежности, — раздается хохот. Этот голос похож на металл. Холодный, жесткий, грубый. Это говорит мужчина. — Отойди, — тонкая костлявая кисть руки отталкивает меня. Все мы охаем, отшагивая назад. Меня охватывает дрожь.

Высокий мужчина в черном похоронном костюме ведет под руку высокую девушку с белой кожей и вишневыми волосами. Когда они садятся, то взвизгиваю от ужаса:

— Чудовищно!

Мужчина заливается хохотом, оборачиваясь к Харону:

— Я ей понравился, слышал?

Его лицо узкое, устрашающее. Глаза полностью черные, ресницы густые. Он поглаживает красивый прямой нос, словно очерченный по линейке. Губы его расплываются в широченной улыбке, оголяя двойной ряд острых, как колья, зубов. Кажется, что щеки вот-вот треснут от такого напряжения. Его лохматые темные волосы представляют некий хаос на голове. Он запускает руку в них, пытаясь пригладить. Костлявые пальцы служат настоящей расческой. Кожа бледная, как у мертвеца, немного посиневшая. Он, наклоняясь к девушке, что сидит рядом, хватает ее за подбородок, притягивает к себе, проводит длинным тонким языком по ее губам, а затем долго целует:

— Приятного шоу, милая.

Она грустная. Опускает вниз свои красивые глаза, переливающиеся яркими цветами, в обрамлении длинных белых ресниц. На пухлых губках появляется немного крови от укуса.

«Больной собственик», — проносится в голове.

— Добро пожаловать на тот свет! — разводит руками он. — Вы все умерли.

Прямо в лоб.

Так вот. День сурка кончается, когда в спину ударяет нечто неожиданное. Как, например, авария. Пару секунд назад ты смотришь на парня, что поглаживает рамки своих картин. А теперь ты… Ты дохлый. Твое тело лежит в смятом автобусе, истекает кровью. После то, что от тебя осталось, отвезут в морг, разденут...

Ежусь, представляя, что мое страшное обнаженное тело кто-то увидит.

— Но не переживайте. У меня, Смерти, есть предложение для вас, — говорит мужчина. — Я очень люблю свою супругу, — он нежно целует руку девушки, — поэтому я заберу в свою коллекцию только одного из вас. Остальные четверо останутся в коллекции моей супруги — Жизни.

Недоумеваем, но слушаем правила его игры. Харон перебирает красивыми пальцами листы в книге.

— Все, что вам нужно, — продолжает мужчина, — удивить нас своей историей. Если вы докажете, что достойны жизни, то я вас отпущу. А самый слабый... уйдет со мной.

— То есть, — вмешивается белобрысый парень, тот, что с картинами, — чем история интереснее, тем больше шансов на победу?

— Не только. Вы же талантливейшие люди! Удивите меня историей своей жизни и талантом, тогда отпущу. А если ты, — в один миг Смерть нависает над ним, — ничтожен и жалок, что ничего не сможешь принести в мир живых, то… — делает паузу, клацая зубами, — добро пожаловать в мой мир! Насекомое.

Смерть медленно идет к своему креслу, запустив руки в карманы:

— Евгений, приготовь для них места в конце комнаты. Пусть смотрят друг на друга и демонстрируют себя по очереди.

Меня передергивает, когда называют это имя. На миг наши глаза встречаются, но мы тут же отводим их в сторону. Харон подходит ко всем нам, предлагая пройти за ним в конец комнаты, где стоят пять стульев.

— Нет. Ты остаешься, — он преграждает мне путь.

— Что? — изумляюсь, смотря на него. Он намного выше меня. Хорошо сложен. Красив и... И, собственно, его зовут так же, как и меня.

После этих мыслей Евгений улыбается.

Отшагиваю назад. Туда, где не так светло. Люди обычно боятся темноты. Да, мне приходилось много чего бояться, но не темноты. В ней я чувствую себя комфортно. Чем больше живу, тем больше убеждаюсь, что мне нужна темная нора, где будет место для сна и еды. Очень темная, куда не будет попадать свет, а если и будет попадать, то так, чтобы моего лица не было видно. И тела тоже.

Так мне было бы приятно стоять в этой темноте, если бы не приходилось наблюдать за ужасом на лицах ребят. Кто-то из них плачет. Но у нас нет выбора. Все происходит слишком быстро, что не могу вообще сориентироваться, что мне надо делать. И не сон ли все это?

Темнота поглощает меня. Создаю для себя воображаемую нору, где очень тепло и уютно.

— Прячешься ото всех, словно...

Глава первая

Крот

— А? — меня пугает бархатистый голос Евгения. От испуга подаюсь вперед, попадая на свет. Жмурюсь от неприятного освещения, съеживаюсь, опускаю левую руку вниз, придерживаю ею запястье правой. Идеальная поза для того, чтобы показать, что ты не настроен на беседу и замкнут в себе.

Евгений становится к книге, выйдя из темноты. Он спокойно произносит:

— Как тебя зовут?

А у меня от этого голоса кружится голова, кожа покрывается мурашками, ноги немного трясутся, переминаюсь с места на место:

— Евгения. Евгения Штейнберг.

Он улыбается:

— Какая красивая фамилия! Какая величественная и громкая!

Одним словом, моя фамилия — моя полнейшая противоположность.

Человека можно описать разными эпитетами. Можно использовать такие, как «красивый», «утонченный», «сияющий». Но во мне, к сожалению, нет ничего такого. Эти слова напоминают мне красивое платье, но только вот по размеру оно слишком маленькое, настолько маленькое, что на тело не налезает.

Эти эпитеты не налезают на меня. Поэтому все «красивое» кончается именно на фамилии. Она от немецких графов, живших в стране в конце девятнадцатого века. Скорее всего, мои покойные родственнички бьются головой об стену, выкалывают концами моноклей себе глаза, а еще, несмотря на аристократизм, не стесняются в выборе немецких выражений. А все потому, что они видят не достойного потомка, а меня.

— В чем твой талант? — спрашивает Смерть.

— Ну...

Ничего дельного в голову не приходит, потому что моя персона считает себя довольно бесталанной личностью. У меня не получается рисовать, танцевать, петь. Мне хотелось бы заниматься всем этим, только вот не сложилось. Почему? А потому что в меня, как в Джека Фроста из «Хранителей снов», никто не верил.

— Все равно это у тебя не получится, — говорила мать. Отец только лишь фыркал и закатывал глаза, считая все то, к чему у меня когда-то лежала душа, беспросветной глупостью и временным явлением.

— Мой талант…

Вспоминается, как бабушка настояла на том, чтобы меня отдали в музыкальную школу. Мне стоило только лишь подобрать на фортепиано мелодию из бабушкиного любимого сериала, и тут она решила, что ее бесталанная внучка — реинкарнация Моцарта. Наивная старая женщина, разочаровавшаяся во мне после того, как моя персона не смогла с первой попытки правильно сыграть «Лунную сонату». Однако из музыкальной школы меня так и не забрали. Так и сложилось, что единственное, что может делать Женя — это в правильном порядке нажимать на клавиши, чтобы музыка была более-менее приятной для ушей.

— Люди говорят, что у меня получается играть на фортепиано, — теперь мои руки сложены на груди. Но этого недостаточно, мне хочется, чтобы свет и вовсе погас, скрывая все уродства моего тела.

Смерть щелкает пальцами, передо мной возникает рояль:

— На нем играли великие музыканты. Не ублажишь ли ты наши уши нежной музыкой?

Если он скажет сыграть «Лунную сонату», мне придется проехаться его четко очерченным носом по клавишам.

— По правде сказать, мне и играть нечего...

— Какая-то ты замкнутая. Ну, не надо, не каждый же день умираешь.

О, уважаемый господин Смерть, вам не приходилось быть мной. Любая оплошность, и рука сама тянется завязать петлю из первой попавшейся нитки. Мне нужно быть идеальной в поступках, чтобы компенсировать внешность, но ежедневно случается какой-нибудь конфуз. Видимо, господин Смерть, вам действительно не терпится пересчитать клавиши вашим прелестным носом.

— Так сложилось, — говорю, делая шаг немного в тень.

— Что сложилось? — неожиданно интересуется Евгений, облокачиваясь на кресло Смерти. Тот дергается, явно удивляясь такому вальяжному поведению Харона.