Читаем Я сам себе жена онлайн бесплатно

Глагол 40

Charlotte von Mahlsdorf

Ich Bin Meine Eigene Frau

Книга издана при поддержке немецкого фонда Inter Nationes

Оформление и макет Андрея Рыбакова

фон Мальсдорф Ш.

Я сам себе жена / Пер. с нем. — М. Глагол, 2006, — 240 с. с илл. — (Le Temps des Modes)

ISBN 5-87532-037-0

© Edition diá, 1992

© А. Рыбаков, оформление, макет

© Издательство «Глагол», 1997

© Peter Burkhard,

Alexander Shatalov, photo, 1997

Бритоголовые, человек тридцать, с металлическими прутьями, газовыми пистолетами, ракетницами и оторванными от заборов планками в руках, приближались к Мальсдорфу.

Я выглянул в сад из окна своего музея периода грюндерства. Ветерок покачивал развешанные на веревках бумажные луны. Человек восемьдесят еще не разъехавшихся к этому часу гостей весело и непринужденно отмечали весенний праздник: двойник Тины Тернер разгримировался, исполнительница танца живота уже не извивалась перед гостями, а стояла среди них у бара. На гриле жарились колбаски. Геи и лесбиянки танцевали, и луна призрачно светила сквозь ветви деревьев, как на дешевенькой пестрой открытке.

«Выключу-ка свет и выгляну еще раз наружу», — подумал я. Весь вечер этого майского дня 1991 года мы с моей сотрудницей Беатой через каждые полчаса провожали через музей гостей, приехавших из близка и далека.

Едва успев погасить последнюю лампу, я услышал этот звонкий дребезжащий звук, на который у меня аллергия вот уже пятьдесят четыре года: звон разбитого стекла. В музей вбежал бледный как смерть молодой человек: «Вызывай полицию!»

Неонацисты без разбору обрушивали на гостей удары палок. Все происходило с сумасшедшей быстротой. Один из особо «мужественных» нападавших с двух шагов выстрелил из ракетницы в лицо моей второй сотруднице, Сильвии, едва не задев ей глаз. А молодой женщине из Мюнхена пуля все-таки попала в глаз: сетчатка была тяжело травмирована. Восемнадцатилетней девушке они проломили палкой череп.

Крики и стоны мешались с треском и скрежетом: под ударами жестокой толпы разваливались информационные стенды, установленные группой восточноберлинских гомосексуалистов, и музыкальный автомат.

Кожаные куртки ворвались на танцплощадку. Там, будто маяк, стоял трансвестит в развевающемся старомодном платье и большой красной шляпе с широкими полями. Они хотели было наброситься на него, но трусливо приостановились: он тоже успел вооружиться планкой от забора. Стоя перед этой бандой в ярком свете прожектора, он лишь повторял: «Что вы зверствуете?» Вдруг все остановились, переглянулись в замешательстве, кто-то крикнул: «Легавые!», и неонацисты бросились прочь, как охваченное паникой стадо. Однако, убегая, они успели несколько раз выстрелить в соседний двор, где находился склад макулатуры. Загорелись сотни тонн бумаги. Крики, беспорядочная беготня, подоспели пожарные, пятьдесят человек хлопотали вокруг огня, раненых увозили в больницу — сущий хаос.

С железной тяпкой в руке я выскочил из дома. Сильвия и Беата бросились мне наперерез, крича, что все уже кончилось. Они крепко схватили меня и затолкали обратно в дом. Они понимали, что если бы кто-нибудь подвернулся мне под руку, я бы ударил, не думая о последствиях.

Через час я вышел с фонариком в сад, увидел разбитые стенды, осколки бутылок, разломанный проигрыватель и развороченный музыкальный автомат. И подумал, подметая осколки: «Как все похоже!»

Я ехал в трамвае из Мальсдорфа в Копеник и смотрел в окно: продуктовый магазин «Эгона» был разбит, как и еврейский магазинчик мыла Вассерфогеля; в витринах еврейского магазина «Кон» в Копенике тоже не осталось стекол. Трамвай остановился в Старом городе, как раз напротив магазина тканей. Молодая хозяйка, заливаясь слезами, подметала остатки своего имущества. Рядом, широко расставив ноги, стояли три штурмовика: «Старая жидовская свинья, теперь-то ты научишься работать». Я в ярости вцепился в поручень. Они пнули женщину тяжелыми сапогами, и она упала на осколки. Трамвай двинулся дальше. Когда я возвращался из школы, все магазинчики были заколочены досками. Было утро 10 ноября 1938 года.

Дома прислуга рассказывала, как нацисты бесчинствовали в других еврейских магазинах: «Господин Браунер, — говорила она дядюшке дрожащим от возмущения голосом. — Вы даже не можете себе представить, как разбиты магазины у Титца, Вертхайма и Брандманна. У Брандманна они повыбрасывали все часы на улицу, прямо через витрину. Штурмовики топтали стекла часов тяжелыми сапожищами и разбивали камнями циферблаты, а золото и драгоценности пихали в карманы. Это же преступление!»

Неужели это правда? Известная на весь Берлин фирма Брандманна разрушена? Я всегда с таким удовольствием слушал по радио: «Бим, бам», — и следовала реклама напольных часов Брандманна на улице Мюнцштрассе. Как часто мы с дядюшкой проходили мимо их витрин, и как я был счастлив, видя в них красивые часы.

Непроизвольно дядюшка перешел на шепот: «Эмми, держите все это про себя, мы должны быть осторожны. Кто знает, что еще будет?» Мудрый мой дядюшка, я стольким обязан ему.

За десять лет до этого, в воскресенье, 18 марта 1928 года в Мальсдорфе, сонной деревушке на восточной окраине Берлина, я появился на свет. Я, Лотар Берфельде.

Берфельды — древний прусский дворянский род — впервые упоминается в хрониках в 1285 году. Тогда они основали деревню Берфельде, сегодня это Беерфельде, рядом с Фюрстенвальде. Много раз в течение столетий менялось написание нашей фамилии: от Берфельде через Беерфельде и Бэрфельде к Берфельдт и Беерфельдт. Но семейный герб — разделенный пополам щит, где на синем и серебряном фоне красовалось по звезде, — всегда оставался неизменным.

Наша ветвь пошла от неравного брака. Один из моих предков, офицер прусской армии, в середине восемнадцатого века женился на девушке-рыбачке, что в те времена чрезвычайно не приличествовало его званию. Мы, как «омраченное» дворянство, хотя и сохранили свой герб, но потеряли частицу «фон».

Потомки благородной ветви фон Беерфельдов, с которыми я связан многими родственными линиями, до 1907 года владели замком и поместьем Цухен под Цановом, что находится близ Кеслинга в Померании.

Главе этой семьи, Берте фон Беерфельде, матери девяти детей, пришлось хлебнуть горя. Ее муж, ротмистр Рудольф фон Беерфельде, служил в драгунском полку, во время маневров упал и был задавлен собственной лошадью. После пожара в 1905 году, падежа скота и неурожая в следующем году Берта фон Беерфельде решила продать имение, а вырученные деньги разделить между детьми. Покупатель, владелец мельницы из Цанова, привез деньги наличными, два с половиной миллиона золотых марок. Мать, все дети, а также покупатель и казначей расположились в бальном зале замка. Был приглашен лесничий, он держал наготове заряженную винтовку — на всякий случай.

Перед каждым из девяти детей, как и перед матерью, на столе выросла горка золотых марок, пересчитанных казначеем, по двести пятьдесят тысяч. После этого мать встала и сказала детям: «Будьте бережливы и преумножайте ваши деньги».

Один из сыновей, мой дядя Ханс Георг фон Беерфельде — капитан Александровского полка и прусский офицер — был поначалу пламенным националистом и с воодушевлением пошел за своим кайзером на Первую мировую войну. Смелый и до фанатизма правдолюбивый, через несколько лет он понял, что новые люди — «герой Танненберга» Гинденбург и фактически стоявший у кормила власти первый генерал-квартирмейстер Людендорф — взяли в свои руки управление этой войной, которая становилась все более безнадежной.

«На участке фронта, где и опытному солдату приходится трудно, нецелесообразно использовать школяров и студентов, прошедших лишь трехнедельную подготовку»… Кайзер холодно взглянул на моего дядю и скривил рот: кто это осмелился выступать с критикой на совещании руководства главного штаба?

После битвы у Лангемарка, где был перемолот цвет немецкой молодежи, — по сообщениям газет, с поля боя доносились ужасающие вопли, это погибающие мальчики взывали к мамам и папам, — капитан Беерфельде попросил аудиенции у своего высшего военачальника. Дежурный адъютант полковник граф фон Плюсков опасливо предупредил: «Его величество сегодня в дурном настроении. Я надеюсь, Вы не сообщите ему ничего неприятного». «Только правду», — ответил дядя многозначительно. Он получил разрешение войти. Его величество сидел за письменным столом с бронзовыми украшениями. Он распростер руки: «Мой милый Беерфельде, что привело Вас ко мне?»

Дядя совершенно не был склонен следовать формуле обращения с кайзером — Его величеству необходимо солнце — и выпалил: «Ваше величество, это не война больше, это убийство!» Кайзер побагровел, никто еще не отваживался сказать ему такое в лицо: «Беерфельде, как Вы, прусский офицер, смеете говорить это?» Но дядя не дал себя смутить. Перебранка между кайзером и капитаном стала настолько острой и громкой, что стоявший за дверью Плюсков побледнел как полотно.

Дядя сорвал с себя офицерские эполеты и бросил их Вильгельму II под ноги: «Я больше не офицер!» — «Это дезертирство», — задохнулся кайзер. Дядя молча повернулся и выбежал вон, с треском хлопнув дверью. Плюсков, обычно ему благоволивший, смотрел на дядю со смешанным чувством ужаса и сочувствия: «Теперь я должен арестовать Вас! Дезертирство означает трибунал и смертный приговор».

«Мне было искренне жаль старика в тот момент», — рассказывал мне позже дядя, будто не понимая, какая над ним тогда нависала опасность.

Через несколько дней после словесной схватки между кайзером и капитаном Плюсков появился в военной тюрьме на улице Лертерштрассе в Берлине и сообщил взятому под арест дяде, что кайзер готов все забыть, если он, Беерфельде, официально извинится. Вильгельм II не хотел драматизировать происшедшее и терять одного из своих лучших офицеров. «Если кто-то и должен извиняться, то это кайзер, а не я, — был ответ. — То, что я сказал — правда, я настаиваю на ней. И за нее я пойду на смерть».

Время заключения Беерфельде использовал для того, чтобы опубликовать брошюру под названием «Проснись, простофиля!».

Брошюра вызвала скандал. Опираясь на информацию князя Лихневского, бывшего германского посла в Лондоне, он вскрыл фальсификации германской Белой книги 1914 года, в которой причины Первой мировой войны излагались в весьма выгодном для Германии свете. Германский рейх, окруженный врагами, был якобы втянут в войну.

Лишь ноябрьская революция 1918 года предотвратила трибунал над дядей. Рабочие штурмом взяли военную тюрьму и на плечах вынесли Беерфельде из ворот. Он стал членом революционного комитета и произносил пламенные речи в цирке Буша, где рабочие и солдаты избрали председателем совета народных депутатов Фридриха Эберта, который этому скорее сопротивлялся, чем был воодушевлен.

Высокий, с проницательными глазами под кустистыми бровями, мой дядя обладал притягательной силой гуру. Как и всем провозвестникам, ему был присущ некоторый фанатизм. Он зашел так далеко, что без всяких согласований приказал арестовать военного министра Шойха: Беерфельде считал, что поскольку война кончилась, то и военный министр не нужен. За такое своеволие он был исключен из революционного комитета — германская революция должна была идти по накатанной дорожке.

Вернувшись в свою квартиру, дядя сочинил и напечатал открытку со стихотворением «Отец нашей революции». Первый экземпляр он послал отрекшемуся кайзеру в замок Амеронген в Голландии. Ответа, правда, не получил.

Редактор, наборщик и печатник в одном лице, он выпускал собственную революционную газету под названием «Красный факел». На велосипеде он сам развозил ее торговкам газетами, которым разрешал оставлять себе и выручку — по пять пфеннигов за номер. Главным смыслом всех публикаций было: «Христос был первым коммунистом». Дядя считал, что социалистическую идею необходимо примирить с христианством.

Из-за этого он оказался, как сам шутил, «между всех стульев»… Он был верующим христианином, но официальной церкви претили его «красные» идеи, социалисты же считали его слишком набожным.

В дворянской среде его называли не иначе, как «этот красный Беерфельде» или «красный капитан». Его друзьями-единомышленниками были Хельмут фон Герлах и писатель Людвиг Ренн, настоящее имя которого было, впрочем, барон Арнольд Фит фон Гольссенау, и который в своей книге «Крушение дворянства» резко порвал со своим сословием «голубых кровей».

Когда нацисты узурпировали власть, и стало ясно, что предстоит ремилитаризация Германии, мой дядя, наивный борец за улучшение мира, написал «фюреру»: «Если Вы вновь введете воинскую повинность, Вы совершите преступление против немецкого народа после той ужасной войны». Ответ из Берлина не заставил себя долго ждать. Нацисты завуалированно, но вполне ясно пригрозили ему, что если он не прекратит свою «идиотскую писанину», то будет ликвидирован.

Однажды утром в 1935 году в его дом в Линдау на озере Бодензее ворвались гестаповцы. Его доставили в Мюнхен на допрос. Эсэсовцы били и мучили его до тех пор, пока он не потерял сознание. Очнулся дядя в бараке концлагеря Дахау. Своим освобождением после четырех лет заключения он обязан, вероятно, только своей международной известности и тому факту, что нацисты считали его, в конечном счете, безобидным сумасшедшим.

После войны, став к тому времени радикальным пацифистом, он организовал «Бюро за мир, дружбу и взаимопонимание между народами» и писал обращения к Рузвельту, Трумену, Черчиллю, Де Голлю и Сталину.

Когда я в послевоенные годы познакомился с дядей Хансом Георгом, то сразу почувствовал родство наших душ. Мне нравились его правдолюбие и смелость, с которой он рассказывал историю своей жизни. Я не унаследовал, или почти не унаследовал его вспыльчивость (однажды он пригрозил мне своей клюкой за всего лишь пятиминутное опоздание). По существу, я больше походил на его брата Курта, который своими женственными чертами лица был копией матери. Он был офицером — и холостяком.

Мать была прекрасной феей в моей жизни. Эта сердечная образованная женщина имела твердые принципы. Если что-то шло вразрез с ними и выводило ее из себя, она могла стукнуть ладонью по столу. Ни разу за все годы нацизма она не участвовала в голосованиях и выборах, результаты которых были известны заранее. Это было небезопасно, но ничуть не волновало ее.

Мы были очень близки духовно, начиная с того дня, когда она в первый раз прочла мне молитву на ночь, и до самой ее смерти в 1991 году. Моя мать обладала тем качеством, которого недостает сегодня многим — врожденным чувством такта. Я каждой клеточкой впитывал ее черты. Хорошенько поразмыслив, я понимаю, что я — ее полная копия.