Читаем Я или он [СИ] онлайн бесплатно

Маска. Первое мое воспоминание. Маска на лице моей бабушки. И удивление. Первое осознанное чувство, которому я тогда не знала названия. Хотелось спросить, почему? Откуда? Как изменить? Потом пришел страх. Было страшно. Новое, незнакомое чувство. Стало вдруг жарко, душно. Но что я могла сделать? Я была маленькой… Мешали пеленки, тихий вой вентилятора, работающий в соседней комнате телевизор, запахи… Но больше всего мешала маска. Мама! Надо сказать маме. Мама умная, она все может, все сумеет, даже убрать маску. Но мамы нет. Папы нет. Есть бабушка… Она большая, тоже — умная. Ей сказать. Но как? Я и говорить-то не умею, только плакать…

И я плакала. Первый день я плакала от страха. Бабушка долго носила меня на руках, пытаясь успокоить, но глядя на ее маску, я заливалась еще сильнее. Потому что боялась. И мой страх густой волной выплескивался в плач, даже крик, страшный и бессмысленный, потому что бабушка не понимала, не слышала! Или не хотела понимать. Зато я поняла. Бабушка глупая, она не видит… Что толку плакать? И я перестала. Заснула. Еще не спустившись в царство сладкого сна, я услышала вздох облегчения и уловила легкий запах бабушкиных волос, когда она укладывала меня в кроватку.

Второй день, после недолгого перерыва, я начала плакать от непонимания. Теперь бабушка отдыхала, а мама держала меня на руках и нервно ходила по комнате, напевая знакомые до боли мелодии. Я отказывалась успокоиться и плакала еще громче. Бабушка спала в соседней комнате, но я чувствовала ее маску даже через стенку. И боялась. Я пыталась рассказать маме, но не могла — она не слышала, а я не умела. Постепенно мама начала раздражаться, ее голос стал злым и иногда срывался на крик, но мой плач был громче, потому что это несправедливо, потому что так нельзя! Но мама не понимала, а я быстро устала. Страх выпил мои силы до последней капли, и, всхлипнув в последний раз, я заснула на руках матери со следами невысохших слез на щеках и разлившейся по сердцу горечью первой обиды.

На третий день пришел человек в белом. От него чужой болью. Человек тыкал в меня холодными предметами, зачем-то порезал мне палец. Я залилась новым приступом плача. За что? Почему так? Почему никто не видит, что у бабушки маска? Почему меня не понимают? Почему ничего не делают? Почему не боятся? Почему этого позвали? Почему мне не помогут? Почему? Страшный в белом сделал мне больно, чем-то кольнул в плечико, и я заснула, но тот сон тяжелым и черным, как маска на лице бабушки…

Четвертый день я уже не плакала — мне дали выпить какой-то гадости, и я сонно лежала в кроватке, наблюдая за бабушкой воспаленными глазами. Маска стала еще более страшной, но я уже не пыталась кому-то рассказать. Я почему-то была уверена, что мама тоже видела эту маску. Она стала другой, какой-то испуганной, часто вскакивала по ночам и долго стояла возле окна, смотрела в темное, холодное небо. Я чувствовала, что она боялась, а мне уже не было страшно. Мама знала. Мама умная, она справится.

На пятый день мне не давали той гадости, но ею и так все пропахло. Пропахла моя кожа, мамины волосы, мои пеленки и даже подушечка. Опять пришли эти страшные в белом, но не ко мне, а к бабушке, и мама вдруг посерела в одно мгновение, будто ее присыпали моей присыпкой. Но я уже не плакала. Незачем мне было плакать, маска пропала, а я была занята. Я любовалась красивым существом с черными крыльями. Существо напоминало чем-то папу, от него пахло опасностью, и, в то же время, меня манило к существу так сильно, что я не могла отвести от него взгляда. Красивое создание, склонившееся над бабушкой. Оно вдруг повернулось, и я увидела его глаза: свет белков и темноту радужной оболочки. Смесь из добра и зла. Я икнула, улыбнулась этим глазам, полюбила их с первого взгляда, а незнакомец вдруг смутился, будто увидел что-то постыдное, коснулся крылом щеки моей матери и внезапно взмыл вверх, прямо через белоснежный потолок. Я угукнула, выпустив наружу восхищение: не все умеют так красиво летать! Я — не умею. И мама не умеет, и папа не умеет. А бабушка — умеет.

Сообразив, наконец, что этот с крыльями унес бабушку, а не меня, я заплакала. Почему мне нельзя, а ей можно! Мама!!! Я тоже хочу полетать!

…на этот раз мама не слышала. Она сидела возле бабушки на белой кровати, смотрела в стенку пустыми глазами, и беззвучно плакала. Я замерла. Взрослые обычно не плачут, и слезы у мамы были другие — настоящие, страшные. Я не хочу, чтобы она так плакала. Она моя мама. Ей больно, больно стало и мне. Но ненадолго. Дети не умеют чувствовать надолго. Забыв о существе, о слезах матери, я вздохнула, закрыла глазки и забылась безмятежным сном. И снились мне те самые глаза, мудрые и бесконечно красивые. Его глаза…

Подрастая, я научилась делить людей на «с маской» и «без маски». Моим первым словом было «Мама!», но страшное «Мама!» Это слово я произнесла солнечным летним днем, сидя в коляске на остановке и показывая пальчиком на молодую женщину. Женщина была молода, как мама, в длинном белоснежном платье до пят. Мой дружок-ветерок развевал белую юбку, мягкая ткань то и дело касалась моих ножек, а до моего носика доносился аромат ее духов. Красивая. И улыбалась красиво, по-доброму. Я полюбила ее с первого взгляда, прониклась доверием к ее голубым глазам, и даже пошла бы к ней на ручки, но маска! У нее маска, которая несла страх и опасность. Я пыталась сказать. Мама не поняла, виновато посмотрела на стоящих на остановке, и, чуть не плача, прошептала:

— Это я — мама.

Я непонимающе посмотрела на маму. Я знала, что мама — это она, но та женщина! Мама, смотри! На ней маска.

— Бо-бо! — прошептала я, показывая на женщину. Это было единственное слово, которым я тогда могла высказать что-то плохое. Но мама опять не поняла.

Женщина тоже не поняла. Внезапно покраснев и прикусив губу, она поспешно ушла, а я плачем пыталась броситься ей вслед, хотела спасти от беды, потому что чувствовала, что это важно, что эта маска — что-то страшное, о чем надо предупредить, но как? Почему я такая маленькая, почему меня не слышат, почему ничего не делают? Потом ведь опять плакать будут, как мама.

— Мама! — рыдала я на руках у матери.

— Может, ее что-то напугало? — сердобольно предположила старушка. — Ничего, с детьми бывает. Моего Сашку пугал резиновый динозаврик на брелке мужа. Таких малюток иногда сложно понять. А вашу, может, платье испугало. Или запах незнакомый.

Я замолкла. Испуганно прижалась к груди матери, обнимая ее шею тонкими руками. Я поняла — они не видят, они не поймут! Никогда не поймут…

Тогда почему я вижу? Потому что маленькая? На мгновение мне показалось, что в воздухе мелькнули знакомые глаза, махнуло черное крыло, и черный страх ушел из моей души. Будто этот, крылатый, мне помог… Подняв голову с плеча матери, я увидела неподалеку знакомую фигуру женщины в маске, а рядом с ней — смутный силуэт этого с крыльями. Зачем он здесь? Чего он хочет? Полетать?

Все закончилось внезапно. Солнышко закрыла легкая тучка, к остановке подошел усталый автобус, мужчины помогли маме занести внутрь коляску, а я внезапно засмеялась, уткнув лицо в мамины волосы. Засмеялась, потому что сидящий на сиденье мальчик украдкой скорчил мне рожицу. Маска и страшный с крыльями ушли из моей памяти. На время…

Я научилась не замечать людей с масками. Мне даже начало казаться, что это нормально. Просто некоторые рождаются с масками, а другие нет. Это — как цвет глаз. У меня он — густой зеленый, как у папы, а у мамы — синий. Или, как цвет волос. Я родилась огненно-рыжей, как мама, за что папа называл меня Огоньком.

Наверное, просто у бабушки была раньше маска, да я не замечала. Мама говорила, что так бывает. Бывает, что мы не замечаем того, что под носом. Например, родинку на шее мамы я заметила только в десять. А родинка, между прочим, красивая, в форме сердечка. Тогда же я открыла, что у папы, оказывается, тонкий шрам возле виска. Он мне рассказывал, как в детстве упал с горки и чуть не умер, при этом просил быть осторожнее, потому что опасностей много, а я одна. И я слушалась.

Я вообще была послушной девочкой. Так же послушно я ничего не боялась, потому что рядом всегда находился кто-то, у кого можно спросить — мама, папа или кто-то из школы. Если что, надо просто устроить побольше шума и позвать милиционера. Но про маски я молчала. Сама не знала почему. Я привыкла не замечать, делать вид, что это нормально. И я не замечала, пока все не рухнуло. В один миг…

Мне как раз исполнилось девять. На улице дышала ранняя весна, вокруг неслись ручейки, грязный снег стекал в канавы, часто плакал ленивый дождик, а по небу носились свинцовые тучи. Но мне нравилось — в такую погоду не обидно ходить в школу. А школу я ненавидела. Не понимала, почему должна сидеть за партой сорок минут, а еще десять проводить среди одноклассников. Не понимала шума на переменах, не понимала скрытой усталости и безразличия в глазах учителей, не понимала и скуку на лице сверстников. Почему мы все делаем то, чего не хотим?

А на улице весна, на улице воздух, природа, первые птички прилетают, из-под снега в лесу рвутся синие подснежники, танцует в такт ветра сон-трава, цветет лоза, и пахнет влагой земля. Красиво! А мне надо в школу…

Но было в школе и хорошее. Например, Верка. До сих пор не понимаю, как мы могли подружиться. Я, тихая, спокойная, и Верка — вздорная, шаловливая. Вода и огонь. Она чаще проводила время с мальчишками, чем с девочками, на уроках не могла усидеть на месте, вечно болтая с соседкой по парте, перекидываясь записками с одноклассниками. Записки были глупого содержания (мы и писать-то тогда нормально не умели), чаще всего в виде пробитого стрелой сердечка.

Она всегда была в центре внимания, будь это урок физкультуры или математика, в школе схватывала на лету, а на домашние занятия отводила, как сама хвасталась, как раз столько времени, сколько проходило от возврата со школы до очередной серии ее любимых Покемонов, т. е. до часов двух. А потом считала себя «свободной, как ветер», потому что «и маленьким надо отдыхать». И при всем этом ей удавалось оставаться круглой отличницей и уделять мне гораздо больше внимания, чем другим. Вместе мы возвращались со школы, но в школу приходили по отдельности, потому что Верка любила опаздывать. Вместе проводили выходные то у моих родителей, то у ее, вместе ходили в зоопарк, вместе ездили на экскурсии, вместе встречали праздники.

Благодаря нам подружились и наши родители. Постепенно я стала родной в семье Верки, как и она — в моей.

В тот день был четверг. Верка влетела в класс за мгновение до звонка и, бросив портфель на стул, с облегчением выдохнула. Строгая математичка посмотрела на нее чуть с укоризной, но промолчала (все ж Верка — гордость школы), а я похолодела от страха: на знакомой до последней веснушки Веркиной мордашке появилась маска. Все вокруг застыло, потом вновь закрутилось в бешеном ритме, мне стало трудно дышать, а в животе забился колокольчик тревоги.

Как через сон помню я, что класс поздоровался с учителем, помню, что все сели, а все это меня будто не касалось, я осталась стоять, опираясь ладонями о стол, как о единственную опору.

— Оля, плохо себя чувствуешь? — обеспокоено спросила Ирина Ивановна. — Ты побледнела, девочка.

— Не знаю… — прошептала я, уставившись в парту. Знакомая парта… Эту царапинку я сделала месяц назад, чтобы доказать Верке, что я тоже смелая.

Где-то рядом Верка предложила меня проводить к медсестре, и очень удивилась, что я отказалась. Как я могла не отказаться? Почему у Верки появилась маска?

Ирину Ивановну Веркина обида обеспокоила мало, и дальнейшее закрутилось передо мной как в бешеном темпе. С молниеносной скоростью мне выделили одноклассника, который вежливо проводил меня до кабинета медсестры. На его лице явственно читалось удовольствие — при благоприятном раскладе он пропустит половину урока, а так как мой одноклассник как раз «забыл» сделать домашнее задание, ему это было на руку. Со мной разговаривать он не спешил, да и я не выделялась разговорчивостью. Мне было плохо. И страшно. Перед глазами все плыло, и я с трудом одолела несколько ступенек, которые вели в подвальный кабинет медсестры. Когда оказалось, что у меня внезапно поднялась температура до тридцати девяти, вызвали с работы маму, и та отвезла меня домой. Дома меня вырвало. Сердце сжалось от страшного предчувствия, а перед глазами стояло лицо Верки. Значит, маска — это не всегда. И ее никто не видит. Кроме меня. Никто не испугался, никто не заохал, потому что не видят. Почему я вижу?

Я сказала, что хочу спать. Мама не возражала. Отвернувшись к стенке, я заплакала. Тихо, чтобы мама не слышала…

В пятницу я осталась дома с другой бабушкой и, лежа в больном полубреду, все гадала — говорить или нет? Верка рвалась ко мне, но ее не пустили, опасаясь заразы. Хорошо, что не пустили. Сказать? Промолчать? Бабушка включила телевизор, я лениво повернула голову к горящему красками экрану. Постепенно мое усталое сознание начало следить за сюжетом: шел документальный фильм о больных детях. Душевнобольных. Красивый человек в черном с белым воротничком обсуждал, как это опасно для ребенка — странные видения. Как он это назвал? Одержимость… Как назвала это я? Ответом на свой вопрос. Тех, кто видит то, что не видят другие, отвозят в больницу для душевнобольных. Или мучают в церкви. Зачем мне говорить, если все равно не поверят? С этой мыслью я и заснула.

Когда проснулась — температура спала. Мама дала мне выпить теплого чая и сказала, что если мне станет лучше, то в воскресение мы поедем в город. Верку возьмем. Там как раз построили огромный торговый комплекс, а мне надо купить новое платье на весну, из старого я уже успела вырасти. Я вздохнула. Не любила я ходить по магазинам, не любила бесконечных примерок, боялась видеть Верку, но кто меня спрашивал?

Мою маленькую проблему решила большая беда. В воскресение с самого утра нам позвонила мама Верки и уставшим от страдания голосом сообщила, что ее дочь вчера попала под машину, теперь лежит в больнице без сознания, но, прежде чем впасть в кому, попросила прийти своих друзей… «Чтобы попрощаться». Последние два слова женщина выдавила из себя со стоном и повесила трубку.